Мертвенно-красный

      Многие ли из вас могут похвастаться тем, что считают день собственной смерти лучшим в своей жизни? Вряд ли, ведь большинство людей после кончины не могут вымолвить и слова. Но я нарушу эту негласную традицию, ведь смерть для меня стала самым желанным даром.       Я лежу на спине, вперив бездумный взгляд в пожелтевший от старости потолок. Поверхность его испещрена множеством мелких трещин и пятнышек, которые я за многие годы изучила вдоль и поперек, составляя из них в своем воображении сотни различных образов. Вот лицо старухи, с укором смотрящей на меня сверху вниз точно так же, как её крючковатый нос, но, если чуть сместить фокус влево — картина перед глазами переменяется, словно по волшебству, перетекая в изображение оскалившейся собаки с длинными торчащими в стороны ушами.       Даже спустя семь лет, что я прикована к постели в этой самой комнате с отклеивающимися обоями с выцветшим на солнце рисунком, мне все еще удается находить нечто новое на этом своеобразном холсте. Автор этого полотна — само время, скоротечное и неумолимое, представляется мне искусным творцом. Только такой может создавать нечто настолько многогранное и замысловатое из чего-то настолько примитивного. Жаль, что из меня у времени получилось изваять только убожество, неспособное убрать за собой дерьмо.       Из радиоприемника звучит незнакомая мне композиция, то и дело перебиваемая скрипучими помехами, но я не вслушиваюсь, погруженная в собственные мысли. Первые годы после того, как я переломила шею, убегая от разъяренного соседского быка, я только и делала, что жалела себя и скорбела о потере всякого будущего. Спустя какое-то время на это не осталось сил, сожалеть я перестала. Как перестала и проявлять хоть какой-то интерес к жизни.       Слышу за закрытой рассохшейся дверью скрип половиц — наверное, это идёт мама. Она распахивает дверь с излишним усилием и, чуть качнувшись в сторону, подходит ко мне. Её затуманенные темные глаза с тоской осматривают меня, а на лбу дряблая кожа с россыпью пигментных пятен собирается множеством морщинок.       Наверняка она до сих пор не может простить себе того, что заметила моё отсутствие в тот день только к ночи, когда я уже больше шести часов пролежала во влажной от дождя траве в поле, сорвав голос от криков, пока моя мать заливала в себя самогон. Ещё немного, и я бы захлебнулась в грязной луже, не в силах перевернуться на спину. Я часто думаю о том, что так было бы куда лучше, чем это влачение жалкого существования, лишь отдаленно отличающегося от жизни в роли растения.       Мама оглаживает грубой иссохшей ладонью мой череп, короткая щетина моих бритых рыжих волос шуршит под её рукой. До того рокового дня я всегда носила длинную косу, собранную из огненных густых и кучерявых локонов, но довольно быстро мать поняла, что ухаживать за такими волосами в моем состоянии — не самая лучшая идея. Так что, когда мои кудри свалялись в зловонный колтун, она без тени сомнений взяла в руки машинку. Впрочем, в тот момент меня это уже мало волновало.       Мама склоняется ко мне, прикрывая глаза, и резкий запах алкоголя ударяет мне в нос. От этого к моему горлу подкатывает тошнота, но я сдерживаю позыв. Если к вони, стоящей в моей комнате, добавится кислый запах рвоты — станет совсем невыносимо.       — Сейчас, Зоечка, я проверю, — судя по неприлично растягивающимся словам, она пьяна вусмерть.       Пьет мама с тех самых пор, как разродилась мною, так и не сумев смириться со смертью моего отца на войне в 1944 году. Что ж, я даже завидую ей, если бы меня не воротило от запаха спиртного с самого детства — я бы тоже с удовольствием запила. Может, тогда бы моё ослабшее сердце остановилось намного раньше.       Мама, насколько это возможно в её состоянии, аккуратно стягивает с меня одеяло. Запах фекалий усиливается, я морщу нос, но стыда не испытываю. Уже нет.       — Пора поменять, доченька, — она с усилием переворачивает меня на бок, меняет наполненное судно и вытягивает из-под меня грязные тряпки, заменяя их на стираные.       Впрочем, вряд ли выстирать их вообще представляется возможным. Как и драные простыни, пропитанные выделениями из моих пролежней, которые мама обильно смазывает какой-то пахучей мазью.       Времена, когда мне хотелось отмыться от этой вони, давно прошли. Сейчас же я была уверена в том, что зловоние въелось в мою кожу настолько глубоко, что я стала с ним единым целым. Кажется, если распилить мою грудную клетку и растащить в стороны изломанные ребра, даже из моего нутра будет доносится этот смрад: грязное тело, настоявшийся пот, гниющая заживо плоть и испражнения.       Вонь в моем сознании уже давно стала неотделима от меня самой. Настолько, что я почти перестала её замечать. Хорошо, что паралич всего тела ниже шеи хотя бы дает мне возможность почти ничего не чувствовать. Ни хождение в туалет под себя, ни боли. Одному Богу, если Он и существует, известно, как мне удалось прожить столько лет в подобном состоянии, и почему инфекции не убили меня намного раньше.       Мама всегда говорила, что я боец. Только вот в моем положении это было, скорее, проклятием, нежели даром. Зачем-то мой организм отчаянно борется за жизнь, будто тех страданий, что мне уже довелось пережить, недостаточно.       Мой взгляд устремляется в наполовину занавешенное старой пожелтевшей тюлью окно. Совершенно точно вокруг меня почти всё имеет этот гадкий оттенок, предвещающий скорую смерть и истление. На улице смеркается, и мама включает напольный торшер, чтобы мрак не поглотил мою комнату.       Почему-то сегодня вид качающихся на ветру голых веток рябины навевает мне страх, в районе пищевода неприятно сводит от легкой тревоги. Сквозь щели просачивается холодный ветер, едва слышно посвистывая. Наш деревенский дом медленно рассыпается на части — его время тоже не пощадило, но на совесть растопленная печь не даст нам замерзнуть.       — Поверни меня в другую сторону, — осипшим от слабости связок и постоянного молчания голосом прошу я.       Лежать на спине сегодня больше нельзя, иначе пролежни на ней станут ещё глубже. Что ж, на двери и ободравшихся обоях тоже довольно много витиеватых узоров из трещин и пятен. Ещё недавно в правом верхнем углу, на стыке стены с потолком, появилась новая паутина. Интересно, её хозяин ещё здесь или не выдержал смрада и поспешил ретироваться? Ловить тут практически нечего: рой мух, слетающийся сюда на запах фекалий и гнили, постепенно исчез с наступлением холодов.       Перевернув меня в противоположную сторону, мама замирает в проеме и тяжело вздыхает.       — Хочешь пить?       Я отрицательно мотаю головой, желая, чтобы она поскорее ушла.       — Я люблю тебя, Зоя, — ее голос едва заметно дрожит, она громко шмыгает носом и нервно вытирает ладони о засаленный подол светло-серого платья.       — Я тебя тоже люблю, мам, — безразлично, скорее по инерции, отвечаю я, но ей этого достаточно.       Я не чувствую ничего, когда она плачет или когда я говорю ей о своей любви. Я не чувствую вообще ничего, кажется, будто все мои переживания медленно атрофировались вслед за моим телом. Иногда мне думается, будто меня давно уже разрезали и выпотрошили, словно тряпичную куклу, а я и не заметила. Я воображаю себя пустым сосудом с таким же пустым и бессмысленным существованием, жаль только, что, в отличие от какого-нибудь кувшина, я прекрасно осознаю себя.       Мама коротко кивает и, пошатываясь, уходит, прикрывая за собой дверь. Она всегда врёт, что это для того, чтобы не мешать мне, если вдруг я буду спать. Но я знаю, что это вынужденная мера, дабы не разносить отвратительные запахи по всему дому. Меня это уже давно ни капли не трогает.       Скрип половиц всё отдаляется, пока вовсе не стихает на фоне включенного радио. Наверняка она продолжит закладывать за воротник в ближайшие пару часов. Из динамика доносится мелодичный, чуть хриплый голос примадонны советской эстрады, распевающей об Арлекино без имени и судьбы, для которого единственная награда — смех над ним же. Иронично.       Я вновь погружаюсь в свои мысли, глазами исследуя комнату прямо перед собой. Думаю о том, как здорово было бы, наконец, выжить из ума, а лучше умереть, и перестать испытывать изо дня в день всю эту мерзость. Но разум не спешит покидать меня вот уже долгие 7 лет, а убить себя я не осмелилась бы, даже если бы могла пошевелить руками.       Я усмехаюсь собственным мыслям: рассуждаю так, будто бы мне есть, что терять. Но человеческое естество иррационально. Люди избегают смерти даже тогда, когда их жизнь похожа на разложение в компостной яме, хотя имеют все шансы уйти достойно.       О чем нормальные люди думают перед сном? О планах на будущее? О том, что будут есть на завтрак или сколько работы им предстоит выполнить? О своих супругах? Или, может, детях, которых в моем возрасте у них обычно уже больше одного? О чем думать мне? Смогу ли я выискать новые картинки на потолке или придется выхватывать глазами то, что видела уже не единожды? Ведь зачем мне думать и мечтать о том, чего никогда у меня не будет. Всё это было отнято у меня в самом юном и цветущем возрасте, когда я, ещё здоровая и румяная молодая девушка, только вступила во взрослую жизнь, полная надежд и стремлений.       В конечном итоге, как и множество вечеров до этого, я загадываю безболезненную и внезапную кончину во сне. С этой сладкой фантазией я проваливаюсь с легкую дрёму.       Истошный крик болезненно выдергивает меня из сна. Секунду я пытаюсь как следует проморгаться, в глаза будто засыпало песка. Прежде, чем я успеваю осмыслить происходящее, до меня доносится тяжелый приближающийся топот. Дверь в мою комнату вновь распахивается, и я вижу свою мать, чье одутловатое от алкоголя лицо искажает ужас. Глаза её готовы вылететь из орбит, рот, лишенный нескольких передних зубов, приоткрыт и жадно хватает воздух. По её правой руке, прижатой к шее, струятся багровые ручейки, крупными каплями падая на засаленный деревянный пол.       Я молчу, не в силах вымолвить ни слова. За спиной матери бесшумно возникает фигура, скрытая во тьме. Я вижу всё так, будто происходящее кто-то замедлил. Мама не успевает и пискнуть, когда некто сзади грубо вцепляется в её седые волосы, собранные в пучок, и резко дергает назад, вынуждая покорно запрокинуть голову.       В следующее мгновение монстр молниеносно впивается в шею моей матери, погружая в её плоть острые длинные клыки, и только тогда мне удается рассмотреть его получше. Он выглядит совершенно обычно и человечно, если не считать его до безобразия раззявленной пасти и землистого оттенка кожи. Ужас сковывает то немногое во мне, что имеет возможность двигаться. Я изумленно наблюдаю, почти не моргая, за тем, как из моей матери жадно высасывают жизнь до последней капли.       Её тело с оглушительным грохотом падает на пол, когда монстр пренебрежительно отбрасывает его в сторону, утирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. Чудовище впивается в меня взглядом, его глаза, подобно глазам ночных хищников, блестят, отражая свет. Горячие слёзы стекают по моим щекам, вызывая легкий зуд на потрескавшейся коже, и я с трудом сглатываю, ожидая неизбежного. Шаг, ещё один. Ужас и дрожь внутри меня сменяются чем-то инородным, неправильным. Внезапно я осознаю, что испытываю сладкое предвкушение избавления. Оно так близко, что я почти ощущаю легкость вечного покоя и смирения, и животный страх перед неизвестностью смерти не может полностью затмить это чувство.       Чудовище останавливается в метре от моей смердящей человеческой бренности койки, жадно втягивая воздух и раздувая ноздри. Кожа на его носу собирается мелкими брезгливыми складками. Это осознание ранит меня в самое сердце: даже для твари, вроде него, я слишком омерзительна. Мое прерывистое и громкое дыхание почти заглушает помехи на радио.       Монстр осматривает меня с ног до головы ещё некоторое время, пока моё сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди, и, в немой тишине, направляется к выходу, развернувшись. Внутри меня всё клокочет от несправедливости и обиды: почему?! Почему он уходит?! Неужели я настолько жалкая и отвратительная, что это существо брезгует прикасаться ко мне, чтобы убить?! Осознание этого впервые за долгие годы вызывает во мне яркое чувство уязвлённости и униженности.       — Нет! — хриплый и скрипучий вопль отчаяния срывается с моих губ вместе с брызгами густой слюны.       Глаза мои горят от нескончаемых слёз. Если монстр бросит меня здесь, что меня ждёт дальше? Через сколько дней соседи заметят отсутствие пьющей престарелой женщины? Заметят ли?       Возможно, все они точно так же мертвы и лежат в своих домах иссушенными трупами. А даже если нет, что будет со мной? Разве кто-то захочет взваливать на себя такую ношу, как лежачая гниющая заживо девушка без шансов на выздоровление? Нет, лучше умереть здесь и сейчас, вслед за матерью.       — Не бросай меня здесь, слышишь, ты, тварь?! — верещу я, не в силах как-либо ещё воздействовать на незваного гостя, — убей меня! Убей! Но не оставляй меня здесь одну!       Чудовище замирает в дверях, а затем медленно оглядывается на меня через плечо, позволяя разглядеть его греческий профиль с высокой переносицей. Он разворачивается на пятках и медленно, крадучись, как идеальный смертоносный хищник приближается ко мне. Подол его чёрного пальто волочится по полу, размазывая вслед за собой немногочисленные кровавые пятна. В фантазии я живо воображаю себя овечкой на заклание, которую через мгновение пожрёт нечто неземное, почти божественно-жестокое.       — Желаешь смерти, дитя? — глубокий голос существа заставляет воздух вокруг завибрировать, и я живо затыкаюсь, теряясь в ощущениях перед этим кошмарным созданием, — готова ли ты принять мой дар?       Он склоняется всё ниже с каждым словом, пока на последней фразе его прохладное дыхание не касается мочки моего уха. В нос ударяет запах железа, доносящийся из его отрытого рта. Если бы я не была парализована, уверена, я ярко ощутила бы пробегающую вдоль позвоночника ледяную дрожь. Я почти ничего не вижу из-за залитых солёной водой глаз, моё сознание лихорадочно бьётся в конвульсиях, из последних сил пытаясь принять реальность. Тщетно. Для осмысления необходимо куда больше времени, у меня его нет.       — Да, — сухо, еле слышно отвечаю я, боясь, что испугаюсь и передумаю, как передумал бы любой нормальный человек, не желающий умирать.       Чудовище укладывает меня на спину и оглаживает своей неожиданно нежной ладонью моё лицо и голову почти так, как совсем недавно это делала мама. Ледяные пальцы его скользят вниз от скулы по шее, пока монстр забирается на меня сверху. Кровать под его весом неприятно скрипит и пошатывается. Сердце пропускает несколько ударов, пока он разглядывает моё лицо пристально и с интересом. В ответ я рассматриваю морщинки на его зрелой коже, они напоминают мне въевшийся в мою память растрескавшийся потолок, который годами мне доводилось изучать, и это заставляет меня окончательно принять мысль о том, что я готова уйти.       Человеческая внешность этого страшного хищника на мгновение сбивает меня с толку. Может, это просто кошмарный сон?       Ответом служит острая боль в шее, заставляющая меня глухо вскрикнуть, но прежде, чем я в полной мере осознаю свои муки, по венам от места укуса растекается наслаждение. Боли больше нет, всего мгновение — и на её место приходит вожделение, сладкая нега.             Сознание моё стремительно мутнеет. Я слышу жадные глотки сквозь пелену смертоносного опьянения от яда монстра. Мои глаза закатываются от накрывшей меня жгучей волны удовольствия, пульсирующей в теле. Узоры на кроваво-красном ковре у изголовья кровати пляшут калейдоскопом, знаменуя быструю потерю рассудка перед кончиной.       Потяжелевшие веки опускаются, из груди вырывается заключительный слабый стон, и я чувствую, как моя жизнь ускользает прямо в глотку чудовища.       Меня окутывает бархатная тьма и небытие, и последнее, что я успеваю испытать прежде, чем буду выпита до дна — это благодарность за столь ласковую смерть.