Путь Ариадны

Чертовски холодно. Первое, что я почувствовала — леденящий холод, пробирающий до костей. Голова раскалывалась, будто по ней проехался каток. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я попыталась пошевелиться, но тело отозвалось тупой, разлитой болью. Шея затекла и ныла так, будто её выкручивали. Тишина. Глухая, давящая, прерываемая лишь редким уханьем ночной птицы. Я с трудом разлепила веки. Темнота. Я лежала на чём-то жёстком и холодном, пахнущем бензином и старым сиденьем. Заднее сиденье машины. Салон пуст. За стёклами — густая, непроглядная тьма леса, кое-где пробивался бледный лунный свет. Меня начало трясти. Мелкой, частой дрожью — то ли от холода, то ли от дикого, животного страха. Я опустила взгляд на себя. На мне был он. Тот самый розовый комплект. Жёлтая бирка впивалась в нежную кожу под ребром. Я дёрнулась, испуганно отшатнувшись, и подо мной захрустел мой же комбинезон, брошенный на сиденье. Он был в грязи, в непонятных тёмных пятнах. Сколько времени? Где я? Я лихорадочно стала шарить по карманам комбинезона. Телефона не было. Конечно. Издалека, сквозь стекло, донёсся глухой шум машин. Значит, трасса где-то рядом. Я всмотрелась в темноту и уловила слабый, размытый свет фонарей вдалеке. Спасение. Так близко и так недостижимо. Я дотянулась до передних сидений, на ощупь обыскала пространство у руля. Ключей не было. Этот ублюдок мог быть где угодно. Смотреть на меня из темноты. Я попыталась подтянуться, и тут же низ живота сжала резкая, спазмирующая боль. А между ног… что-то тёплое, влажное, со сгустком. Поясница неприятно заныла, возможно, он долгого лежания в неудобной позе? Я очень на это надеялась…  — Чёрт! — вырвался сдавленный крик. Я сунула руку в трусы. Пальцы встретили тёплую, скользкую жидкость. Я поднесла их к лицу — в тусклом свете с трудом разглядела тёмный, почти чёрный цвет. И запах… Медный, знакомый до тошноты. Кровь. Он меня…? Но я не чувствовала ничего, что обычно бывает после изнасилования… Меня затрясло с новой силой, челюсть задрожала так, что зубы выстукивали дробь. Истерика подкатила комом к горлу. Я, не помня себя, размазала липкую кровь по заднему стеклу, оставляя уродливые, рваные следы. Улики? Наверное. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с соплями и остатками туши, а в промежности неприятно булькала кровь, пачкая белье, комбинезон, сиденье. Двери были заблокированы. Паника сдавила горло. Выбираться. Нужно выбираться. В полумраке нащупала свои зимние ботинки на заляпанном коврике. Натянула их на онемевшие ноги — кожа была ледяной. Потом под передним сиденьем чисто случайно нащупала то, от чего мне стало чуточку легче — монтировку.  Без мысли, чисто на инстинкте, я схватила её и изо всех сил ударила по заднему боковому стеклу. Раздался оглушительный хруст. Стекло посыпалось мелкими осколками, похожими на алмазную пыль. Я натянула комбинезон на окровавленное бельё, не в силах застегнуть его дрожащими пальцами, и стала пролезать в образовавшийся проём. Острые края стекла впивались в тело и портили ткань. Я извивалась, как червь, задыхаясь от рыданий и боли. Ноющая поясница не прибавляла настроения.  С третьей попытки мне удалось вывалиться наружу. Я рухнула на землю, на мокрый, грязный снег, как мешок с костями. Холод обжёг щёку. Лежала, слушая, как сердце колотилось где-то в горле, и смотрела на черноту между ёлками. Оттуда мог появиться он. Но было тихо. Подозрительно тихо. Я поднялась на ноги, спрятав небольшую монтировку в широком рукаве комбинезона. Холод пробирал до костей, но адреналин заглушал всё — и голод, и нужду, и боль между ног. Я шла на автопилоте, проваливаясь в слякоть, увязая в снежной каше, под которой скрывалась предательская грязь. Вытерла рукавом слёзы и сопли, ощутив, как тушь размазалась по лицу липкими чёрными полосами. Какого хрена? Какого, блять, хрена я села в его машину? Это не он. Это не он... Шорох позади. Я не обернулась, лишь инстинктивно прибавила шаг, а потом побежала, спотыкаясь, задыхаясь, в сторону спасительных огней трассы. Марк услышал. Он придёт. Он не допустит, чтобы я стала ещё одной фотографией в его папке жертв... Грубый толчок в спину. Я полетела вперёд, капюшон зацепился за сук, сдавив горло, и я повисла в немой, удушающей петле. Павел с сухим смешком высвободил меня. — Ты у меня первая такая неуклюжая. Зачем надела этот уродский комбинезон? Он портит твою фигурку. Свет фонарика из его телефона ударил мне прямо в лицо. Я зажмурилась, но рука уже сжимала холодный металл монтировки в рукаве. Три шага. Я рванулась вперёд, вонзив острие ему в шею со всей силы. Но оно было тупым. Лишь царапнуло кожу, оставив тонкую кровавую полосу. Телефон с фонариком упал в снег. — Ах ты сука... — он схватился за шею, глаза округлились от неожиданности. Затем он вырвал монтировку, ударил меня по лицу так, что мир поплыл, и швырнул на землю. Я попыталась уползти, но он вцепился в лодыжку. Обернувшись, я увидела в его руке холодный блеск лезвия и перевернулась на спину. Он провёл ножом от бедра до щиколотки, разрезав толстый наполнитель комбинезона, как сливочное масло. Я вскрикнула с испугу. Холодный ветер тут же обжёг оголённую кожу. Со второй ногой он проделал то же самое. Он навалился на меня сверху, я схватила его за запястья, но он с рыком раздражения с силой завёл мои руки за голову, прижав к земле. Его дыхание, горячее и рваное, обожгло щёку. — Решила поиграть в героиню? Не выйдет. — Кто ты такой? — прохрипела я, пока пульс бился в висках. — Как же... ты меня не узнала? — он кровожадно улыбнулся, и в тусклом свете фонарика улыбка была пугающей. — Тот самый, кого окрестили арийским маньяком. Из моих губ вырвался сдавленный смешок. А потом — истерический, неконтролируемый хохот. Он сжал мои запястья с такой силой, что кости затрещали. — Че ты ржёшь?! Я сказал что-то смешное?! — Ты сказал, что знаешь, кто я такая, — выдохнула я, захлёбываясь смехом и слезами. — Ну да, жена того, кого подозревают во всех моих убийствах, — сказал он с наивной гордостью. Я смачно плюнула ему в лицо и грубо бросила: — Ты ему и в подметки не годишься...  Его губы исказились в злобной гримасе. Он набросился на мою шею, ледяные пальцы впились в горло, перекрывая кислород. — Я — это он, ясно?! — прохрипел урод, брызгая слюной. — Это я!!! Ты поняла, дура безмозглая?! Свет постепенно угасал в глазах, силы покидали. И вдруг он отпустил меня. Резким движением скинул свою куртку и принялся с дикой яростью рвать и резать ножом комбинезон, срывая молнии, кромсая ткань в клочья. Я лежала, сотрясаясь от кашля, почти голая на ледяной земле. Он нависал надо мной, его пальцы впивались в мои запястья, а дыхание, пахнущее чем-то кислым и сладким, обжигало лицо. Его ухмылка была отвратительна. В голове пронеслись уроки самообороны. Резкий удар в основание носа, в горло, в глаза. «Не бойся причинить боль, Анфиса. Целься точно», — голос тренера звучал где-то глубоко, будто из-под толщи льда. Но в панике все забывалось. Рука сама нащупала в снегу холодный, шершавый металл монтировки. Его ледяная ладонь дотронулась до моих трусиков, и я, не целясь, с диким, отчаянным рывком всадила острие ему в лицо. Я не хотела его смерти. Я хотела, чтобы он предстал перед судом. Раздался не крик, а скорее хриплый, животный вопль, полный не столько боли, сколько дикого удивления. Монтировка вошла ему прямиком в глаз, разрывая кожу, слизистую и мягкие ткани. Тёмная, почти чёрная в темноте кровь хлынула ручьём, заливая ему щёку, шею, впитываясь в воротник его свитера. Он отшатнулся, схватившись за лицо, из горла вырывались хриплые звуки. — Сука… Откуда ты взяла эту хрень… — прохрипел он, пытаясь вытащить железный прут. — От меня ещё никто не убегал! Его голос был булькающим, искажённым. Ему было больно говорить, больно шевелить челюстью. Не зря Олег настоял на курсах самообороны, — промелькнула бешеная, истерическая мысль. Не зря. — Приятно быть первой, — мой собственный голос прозвучал на удивление спокойно и холодно, будто это говорил кто-то другой. Я оттолкнула его, и он, всё ещё держась за торчащую из глаза монтировку, грузно осел на колени. Я поднялась на ноги, сбросила с себя клочья разрезанного комбинезона и накинула его темно-синюю куртку — она была большой, пахла бензином и чужим потом, но это было хоть какое-то укрытие. Подобрала его телефон, луч фонарика дрожал в моей руке. — Стой! — его крик был полон не только боли, но и какого-то дикого, непонимающего отчаяния. — Откуда ты знаешь? Откуда ты… Ты знаешь, кто он? Я замерла, но не обернулась. По моему грязному, заплаканному лицу поползла уставшая, надменная улыбка. Он не видел её. — Ты слишком быстро попался. Он не заигрывает со следствием. И я пошла прочь, не оглядываясь. Позади раздавались лишь его хриплые, прерывисты вздохи и неуклюжие, спотыкающиеся шаги — он пополз к своей машине. Память возвращалась обрывками. Я то приходила в себя, то проваливалась в забытьё, пока он возился вокруг. Я слышала, как он включил мой телефон, его тяжёлое дыхание в микрофон, этот жуткий, слащавый вопрос Одинцову... «Как думаешь, майор, ей подойдёт этот цвет?» Он играл. И я стала его куклой. Но куклы, как оказалось, тоже могут кусаться. На ходу судорожно пыталась разблокировать его телефон, тыча в экран закоченевшими пальцами. Пароль. Конечно, пароль. Я выругалась сквозь стиснутые зубы и, зажав бесполезный кусок пластика в онемевшей руке, побрела дальше. Холод был уже не просто дискомфортом. Он был всепоглощающей, живой субстанцией, впивающейся в плоть тысячами ледяных игл. Руки и ноги стали чужими, деревянными, пальцы не слушались. Низ живота ныл тупой, знакомой болью — но это была не менструация. Не та боль. Это было что-то другое, что пульсировало внутри, напоминая о случившемся. Тело ломило, как при сильнейшей температуре, и я уже не могла отделить одну боль от другой. Всё сплелось в один сплошной, оглушающий кокон. И вдруг — сквозь чёрные скелеты деревьев — мелькнул свет. Синий. Красный. Ритмичный, гипнотизирующий. Полиция. Не знаю, откуда взялись силы. Я попыталась ускорить шаг, спотыкаясь о корни, отталкивая колючие ветки, которые царапали лицо и руки, будто пытаясь удержать меня в этом аду. Ещё немного. Ещё несколько шагов. Дыхание сбилось, в горле першило так, что каждый вдох был похож на стекло. Я раздвинула последнюю завесу из колючего кустарника и вывалилась на обочину. Свет фар ослепил. Я замерла, пытаясь отдышаться, и столкнулась с десятком взглядов. Я ждала шока. Криков. Может, даже оружия на изготовку. Ведь я выглядела как призрак из самого кошмарного сна: размазанная тушь, слёзы, грязь, синяки. Кровь, стекающая по ногам из-под слишком короткой, чужой куртки. Кружевное бельё, бессмысленное и постыдное на этом холодном ветру. Но на их лицах не было ничего. Ничего, кроме усталой профессиональной собранности. Двое парней в форме даже не перестали курить, лишь лениво проводили меня взглядом. — Товарищ майор! — крикнул кто-то. И вот они уже бегут ко мне — люди из СК, фельдшеры с одеялом и медикаментами.  — Твою мать… — прошептала рыжая девушка, замирая в нескольких шагах от меня, в её глазах читался не ужас, а какая-то острая, сосредоточенная жалость. Глеб рванул вперёд, но его остановила пожилая фельдшер.  — Анфиса! — его голос сорвался на крик. — Боже, я так рад, что ты… Я его не слышала. Не слышала никого. Весь мир сузился до одной точки. Он шёл ко мне не бегом, а быстрыми, чёткими шагами, рассекая толпу. На ходу молча прижал звонивший телефон к уху. Его лицо было бледным, строгим, в глазах — не облегчение, а какая-то тёмная, жгучая ярость. Но не на меня. И в этот момент всё — боль, холод, унижение — отступило. Остался только он. И тихий, безумный щелчок в голове: я жива. Он здесь. Всё кончено.