Путь Ариадны

Я не поверил своим глазам. Она стояла там, на краю света, отбрасываемая в багровых вспышках мигалок, пока в моей трубке голос докладывал: «Задержали. Пытался завести машину и уйти, но не успел. Жив, конвоируем». Доклад давно закончился, но я не мог пошевелиться. Рука с телефоном, прижатым к уху, затекла, но мозг отказывался отдавать команды. Десять шагов. Между нами было всего десять шагов, заполненных ледяным воздухом, гулом моторов и её тихим, едва слышным прерывистым дыханием. Глеб что-то кричал ей, метался, но она не слышала. Она смотрела на меня. Только на меня. Внутри бушевало что-то чёрное и горячее. Слепая ярость на того ублюдка, который посмел к ней прикоснуться. Гнетущая, тошнотворная жалость, когда взгляд скользнул по алой крови, стекающей по её бледным ногам. И дикое, всепоглощающее смятение — потому что я стоял и не мог сделать ни шага. Это я был виноват в том, что не поймал этого психопата до того, как он напал на Анфису.  Её лицо было маской смертельной усталости. Но в глазах — в этих огромных, синих, затуманенных глазах — бушевала целая вселенная из боли, страха и чего-то ещё, чего я не мог расшифровать. Но она была жива. Слава богу, жива. Время остановилось. Мы просто смотрели друг на друга, пока фельдшер не накинула на её плечи одеяло с подогревом и сунула в руки бутылку с водой. Ей что-то говорили, задавали вопросы, но её взгляд не отрывался от меня. О чём ты думаешь? Я бы отдал всё, чтобы услышать ответ. — Анфиса! Анфиса, прости меня! — голос Глеба прорвался сквозь шум, жалкий и надтреснутый. Она даже не вздрогнула. — Анфиса! Ты не так всё поняла! Я прошу тебя, прошу… И тогда она медленно, очень медленно перевела на него взгляд. Пустой, ледяной, без единой искорки. — Не говори со мной, — её голос был низким, хриплым, будто пропущенным через битое стекло. — Я не хочу тебя видеть. Я встретился взглядом со Златой. В её умных, наблюдательных глазах читалось то же недоумение, что и во мне. Мои догадки подтвердились. Ростовецкая села в ту машину не просто так. Не из-за глупости. Между ними что-то произошло. Что-то, что заставило её бежать от одного монстра прямиком в лапы к другому. — Не хило он её… — пробормотал Дорофеев, закуривая. Дым тут же разнесло ледяным ветром. — Это че получается… первая выжившая жертва арийского маньяка… Ему никто не ответил. В этот момент в кустах зашуршало, и на проезжую часть в наручниках вывели того ублюдка. Видок у него был под стать его деяниям — лицо залито кровью, а из глазницы торчала монтировка, будто какой-то инопланетный щупалец. Дорофеев, увидев это, присвистнул от неподдельного удивления. — А я давно говорил, что эта девчонка не промах, — бросил старший оперуполномоченный, читая мои мысли. Их взгляды встретились. Масленников смотрел одним глазом на Ростовецкую понуро и даже растерянно, будто не он несколько минут назад пытался её уничтожить. А Анфиса… Она взглянула на него с таким леденящим омерзением и чистой, неразбавленной ненавистью, что мне стало не по себе. Даже сейчас, полуголая, замерзшая, истекающая кровью, она была сильнее его. Её васильковые глаза, которые должны излучать наивность и доброту, прожигали его насквозь, и в них не было ничего ангельского — только адская, выстраданная твердость. — Не он это, — лениво, со скучающим видом, бросила Злата, изучая задержанного, как биолог — редкий и неприятный экземпляр жука. — Слишком хиленький какой-то. Истеричный. Нервный. Последняя жертва — его рук дело, да. Но он — неумелый подражатель. Мелкий падальщик, который захотел погреться в лучах чужой славы, — она презрительно сморщила нос. — Настоящий арийский маньяк не стал бы играть с нами в такие детские игры. Он не оставляет свидетелей и не записывает провокационные видео. Он — тень. А этот… — она кивнула в сторону Масленникова, которого уже грузили в машину, — это просто щенок, который захотел почувствовать себя большим и страшным волком. Помяните мои слова. — Везите его в больницу. Окажут первую помощь и сразу в отдел, — бросил я через плечо оперативникам, уже разворачиваясь к карете скорой. Анфису уже усаживали внутрь. Ноги сами понесли меня к ней. — Марк! — позади прозвучал резкий голос Златы. Я остановился, обернулся. В её глазах — немой укор и вопросительное недоумение. — Нам нужно в управление, — она произнесла это чётко, с лёгким вызовом, вперив в меня напряжённый взгляд. — Езжайте без меня. Готовьтесь к приезду обвиняемого, — парировал я ровным, непробиваемым тоном и, повернувшись к ней спиной, сделал последние шаги к машине скорой. Анфису уже посадили на каталку, но она отказалась лечь. Фельдшер измеряла давление и предлагала ей таблетки. Я шагнул в салон. — Я поеду с вами, — заявил твёрдо, скользнув взглядом по пожилому фельдшеру. Та молча кивнула, собрала аппаратуру и вышла, притворив за нами дверь. Гулкий стук отрезал нас от внешнего мира. Незнакомый, тихий стыд сдавил горло, но вопрос вырвался сам:  — Ты как? Анфиса подняла на меня взгляд. Мокрые ресницы слиплись, под глазами — синяки от усталости и слёз. Всего пару часов назад эти пышные ресницы, едва достающие до бровей, были покрыты завораживающим инеем.  Она слабо, беззвучно усмехнулась. — Вы поехали со мной, чтобы взять показания для дела? Её колючий, испытующий взгляд кольнул больнее любого ножа. Неужели она и правда так обо мне думала? — Ты ошибаешься, если считаешь меня грубым солдафоном, который не умеет сочувствовать. Она снова горько улыбнулась, уставившись в пустоту между медицинскими приборами. Мы сидели друг напротив друга в гулкой тишине: она на каталке, а я напротив на кожаном сидении, предназначенном для фельдшера. Наши колени едва соприкасались. — Куда меня везут? — её голос был тихим, осипшим. — В больницу на Тимирязева. Тебя должны осмотреть и зафиксировать факт преступления.  Она вдруг посмотрела на меня прямо, почти вызывающе.  — Он меня не насиловал. Не успел. Горькая складка тронула её губы, и она отвела взгляд, заправляя дрожащей рукой светлую прядь волос за ухо. Я промолчал, хотя вопросы жгли изнутри. Откуда была кровь на внутренней стороне бедер? Откуда эти ссадины на бледной коже, эти синяки на запястьях, следы его мерзких рук на шее… Но спрашивать было нельзя. Мы были не настолько близки. Наши колени всё же соприкоснулись. Я нервно сглотнул. Она продолжала мелко дрожать, сжимая в белых пальцах края алюминиевого одеяла. Но на её лице не было страха. Была лишь всепоглощающая, вымотавшая до дна усталость. Я не заметил, как начал просто смотреть на неё. На это удивительное, искажённое страданием, но всё ещё прекрасное лицо. Она поймала мой взгляд. И в её глазах — васильковых, бездонных — я прочёл невысказанную мольбу. Не о помощи. О защите. О покое. И тогда я, сам от себя не ожидая, накрыл своей ладонью её ледяную, дрожащую руку. Молча. Просто чтобы Анфиса почувствовала: она не одна. Она взглянула на меня, и в её глазах, полных слёз, проступила та самая испуганная девочка, которую всю жизнь никто не защищал. Губы её задрожали. И вдруг она приподнялась с каталки, наклонилась вперёд и обняла меня. Поначалу я окаменел. Затем обнял её в ответ. Мои ладони легли на её хрупкие, острые лопатки. Она пахла холодом, снегом и чем-то горьким — горем, которое въелось в кожу. Она испустила тяжёлый, сдавленный вздох, будто наконец позволила себе выдохнуть. Её пальцы жадно впились в ткань моего пальто. И в тот миг что-то ледяное и мёртвое внутри меня треснуло. Тысячи эмоций — от растерянности до какой-то дикой, незнакомой забытой нежности — смешались в груди. Я потерял счёт времени. Мы просто сидели так, пока машина не затормозила у больницы. Резкий стук колёс о стыки плитки отозвался внутри меня, возвращая в реальность. Отодвинулись друг от друга одновременно, резко, будто ничего и не было. На её щеках блестели свежие следы слёз, но она тут же отвернулась, смахнув их тыльной стороной ладони с грубым, почти злым движением. И в ту же секунду на меня накатило давящее, физическое одиночество. Холоднее, чем зимний ветер за стеклом. Но, прежде чем я успел что-то понять или сказать, она снова бросилась ко мне. Уже не осторожно, а с отчаянной, обречённой силой, впиваясь пальцами в мою спину, прижимаясь всем телом, будто пытаясь вобрать в себя всё тепло, которого её лишали годами. И тогда её тихие, сдержанные всхлипы переросли в настоящие рыдания. Глухие, разрывающие изнутри. Её грудь и спина судорожно сотрясались, а из горла вырывались хриплые, надсадные звуки, которые она безуспешно пыталась задавить в моём плече. Это были слёзы не от боли в теле, а от чего-то гораздо более старого и глубокого. От всей накопленной боли, предательства, страха и, возможно, от дикой, невероятной радости просто быть живой. Я снова обнял её, уже не думая ни о протоколах, ни о деле. Просто держал. Одной рукой прижимая её голову к своему плечу, другой гладя её вздрагивающую спину через тонкое одеяло. Говорить что-то было бессмысленно. Слова были бы лишними в этом горе, которое, наконец, вырвалось наружу.  Телефон несколько раз вибрировал в кармане брюк, но я не обращал на него внимания. Смарт-часы на запястье отреагировали на эти объятия быстрее меня самого, оповещая о высоком пульсе. Я пару раз тряхнул ладонью, и вибрация прекратилась. Она плакала до тех пор, пока её дыхание не стало ровнее, а тело обмякло от изнеможения. И когда задние дверцы распахнулись, открывая яркий свет больничного подъезда и озабоченные лица медиков, она уже просто лежала у меня на груди, тихая и обессиленная, с влажным от слёз пятном на моём пальто. Мы снова разъединились. Медсёстры помогли ей выйти из кареты на кресло-каталку. Она не смотрела на меня, лишь молча уставилась опустошёнными глазами куда-то вперед. Но её рука, прежде чем её укрыли одеялом, на секунду сжала мою — быстро, почти неосязаемо. Спасибо. Или не отпускай. Я вышел на холодный воздух и глубоко вдохнул, пытаясь прогнать комок, застрявший в горле. В кармане завибрировал телефон. Наверняка Злата. Но я его не услышал. В ушах ещё стояло эхо её тихих, прерывистых рыданий. Анфису увезли в больничный коридор на кресле-каталке. Но в последний момент, прежде чем скрыться за углом, она обернулась. Её взгляд — не умоляющий, а просто… просящий. Останься. Будь рядом. Я не кивнул, не сделал ни одного жеста, но, держу пари, мои глаза выдали всё. Я и не собирался уезжать отсюда ближайшие пару часов. Сбросив пять уведомлений о вызовах Золотаревой, я набрал Краснова.  — Матвей, будь другом. Нужно срочно заехать в любой магазин одежды и купить Ростовецкой теплую кофту, зимние лосины и куртку, — сообщил я, взглянув на смарт-часы на запястье. — Деньги скину. И пригони мою служебную машину к больнице на Тимирязева. Жду.  Достал сигарету, зажал ее меж зубов и обнаружил, как из больницы вышла второй фельдшер, которая сопроводила Анфису до приемного покоя.  — Товарищ следователь, — осторожно обратилась она, подойдя ко мне.  Я застыл с немым вопросом во взгляде, вытащив не подожженную сигарету изо рта.  — Я слышала, что Ростовецкая не хочет госпитализироваться. У нее обильное маточное кровотечение, я бы на ее месте легла. Она может потерять много крови. Не знаю, есть ли у нее родственники, но думаю, что им стоит знать. Может, они как-то повлияют на ее решение.  — Спасибо, что сообщили, — коротко ответил я и благодарно кивнул.  Фельдшер, спрятав руки в карманы синего жилета, пошла в сторону кареты скорой помощи.  Такой матери, как у Ростовецкой, точно звонить не было смысла. Она нагонит еще больше жути, отчего Анфиса сбежит еще быстрее.  Только закурил, чтобы перевести дух, как к подъезду больницы подъехали два автомобиля со знакомым спецокрасом. Из первого грубо выволокли Масленникова. Он ныл, как побитый щенок, сползая по плечу конвоира. Наверняка, пробитый глаз доставлял ему немало боли, но его ни в коем случае никто не жалел. Из второй машины, цокая каблуками по обледеневшему асфальту, вышла Злата. Я резко докурил и на ходу нервно швырнул окурок в урну. — Какого, блять, хера, вы притащили его сюда?! — Я подошёл к ним, с трудом сдерживая раздражение. — В Иркутске всего одна больница? Профайлер медленно, оценивающе оглядела меня с ног до головы и надменно приподняла бровь. — Нас развернули на Радищева и на Ярославского. Сказали, что только здесь ему окажут помощь. Да и я звонила тебе целых пять раз. — Её голос стал сладким, ядовитым. — Видимо, ты был слишком занят.  Я испепелил взглядом конвоиров, ожидающих приказа.  — Чего встали? Заводите его! Те принялись заталкивать ноющего Масленникова в двери. — Ты прекрасно знала, что Анфису повезут сюда, — прошипел сквозь зубы. На её губах дрогнула тень холодной улыбки. — Ты хоть представляешь, как это выглядит? Преступник и жертва в одном здании. Это как минимум… — Я с силой выдохнул. — Не этично. А как максимум… — Переживаешь, что Масленникову за это можно будет предъявить ещё одно обвинение? Или за эмоциональную реакцию Ростовецкой?  В её голосе звучал откровенный вызов. Она затянулась тонкой ментоловой сигаретой, не сводя с меня изучающего взгляда. Из «Форда» неспешно вылез Дорофеев, лениво доставая помятую пачку.  — Я же сказал ждать в управлении, — бросил я, обращаясь ко всем, но глядел только на Злату. — Я останусь здесь, — вдруг заявила она. — Хочу изучить поведение преступника.  Ну конечно, кто бы сомневался.  — Мы со Смирновым поедем в отдел, бумажки подготавливать. Да и Матвейка заждался уже, — хрипло произнёс Дорофеев. Под колким взглядом Златы, я развернулся и пошел ко входу больницы.  То, чего я опасался, не подтвердилось. Анфису уже загнали в смотровой кабинет, где за дверью суетились врачи. А Масленников, по-прежнему стонущий от боли, сидел на скамье в двух шагах от двери. — Уведите его в другое крыло, — бросил я конвоирам, даже не взглянув в сторону ублюдка. — Сейчас же. Те молча кивнули и грубо дёрнули Масленникова за плечо, поднимая с места.