Путь Ариадны

Дверь в палату открылась с тихим щелчком. Я замер на пороге, впуская в лёгкие спёртый воздух, пахнущий болезнью и антисептиком. В руке — чёрт бы побрал эту дурацкую корзину. Большая, нелепо тяжёлая, набитая идеальными, бездушными фруктами, будто отобранными с музейной витрины: румяные красные яблоки с глянцевым блеском, гроздья винограда с сизым налётом, сладкие беби-мандаринки, розовый помело, спелые груши и несколько гранатов, тёмно-бордовых, как запёкшаяся кровь. Жест деловой, дорогой, но абсолютно лишённый намёка на личное. Как визит начальника к раненому подчинённому. Как только медсестра позвонила мне и сообщила, что Анфиса пришла в себя во второй раз, я разобрал несколько мелких дел и на следующий день нашел время, чтобы навестить ее. Сделал шаг внутрь. Пространство стало тесным, давящим. Шаги по линолеуму отдавались гулко, как на плацу. Почувствовал себя манекеном — нелепым и скованным. Куда деть руки? Куда деть этот фруктовый мавзолей? — Сынок, мы выйдем, — вдруг неожиданно раздался голос старушки на койке слева. Даже не заметил, что в палате был кто-то еще. — Ленка, пойдем. Не будем мешать молодым. Она махнула рукой женщине средних лет, которая сидела на кровати справа от Ростовецкой. Я терпеливо дождался, пока бабушка доковыляет до выхода. Женщина встретила ее у двери и недоуменно прошептала: — Сюда разве пускают мужчин?.. Я слышала, что заведующая страшно ругается, когда… Я должен был ее увидеть. Любой ценой.  Бросил взгляд на тумбочку. Увидел увядающие розы в потрёпанном ведре. Олег? Сжал зубы. Он находился хрен знает где, но цветы прислал. Заботливый муж.  Поставил корзину рядом, движением резким, почти отрывистым. Пусть хоть корзина с фруктами выглядит достойно. Не то что эти жалкие, потрепанные цветы. И только тогда позволил себе взглянуть на неё. Впился взглядом в потолок, будто делая оценку обстановки. Любой следователь поймёт — это профессиональная привычка. Осмотреть место, прежде чем смотреть на человека. Осмотреть, а не пялиться. Она лежала неподвижно. Бледная. Хрупкая. Как фарфоровая кукла, которую кто-то бросил на эту казённую койку. Губы потрескались, местами вырисовывались небольшие кровавые следы от нервных покусываний. Светлые волосы, которые всегда аккуратно уложены, в тот день были не первой свежести и безобразно разбросаны на подушке. Под глазами болезненная синева, взгляд потухший и безликий. Словно она познала все тайны Вселенной и больше не видит смысла в дальнейшей жизни. Зрачки цвета Василька были намертво прикованы к больничному потолку. На миг я усомнился, а была ли она в сознании? По специфике работы я видел много трупов. От первых трупных пятен до последних стадий разложения. Но живого мертвеца видел впервые. Врач сказал она потеряла много крови. От переливания отказалась. Почему? В горле запершило. Сглотнул. Звук показался оглушительно громким. Соберись, майор. — Зачем пришел? Её голос, тихий и хриплый, прорезал тишину. Он разрушил мой внутренний монолог. Вопрос повис в воздухе. Прямой. Как удар. Зачем? Хороший вопрос. Сам бы хотел знать. Глаза ее такие хрустально-голубые были направлены в мою сторону. Взгляд уставший, мутный, максимально не заинтересованный в дальнейшем диалоге. — Узнать, как ты, — выдавил я. Голос прозвучал чужим, излишне официальным. Словно докладывал начальству. Повисла пауза. Давящая. Нужно было её заполнить. Чем угодно. — Почему отказалась от переливания? — спросил я. Деловой тон. Профессиональная заинтересованность. Да, именно так. Она медленно приоткрыла бледные губы и облизнула их шероховатую поверхность. — Это входит в твои обязанности? Я на миг хмуро свел брови.  — Что именно? Отошел к окну, и смарт-часы на левом запястье завибрировали. Чертов пульс опять подскочил. Нужно покопаться в настройках на досуге… или посетить кардиолога? — Ты пришел сюда как следователь? Внутри всё сжалось. А как ещё? Другого сценария у нас не было. И не могло быть. — Чтобы допросить меня? Узнать, как все произошло? — спросила она с внезапной жёсткостью, хотя голос ее был слабым.  — Или я настолько важный потерпевший по твоему делу? Надо же, пришла в себя. Колючая, как кактус. Как и всегда.  — Я пришел сюда как человек, который спас тебя, — ответил невозмутимо. Она слабо усмехнулась и отвела взгляд в окно. Я продолжал стоять неподвижно, наблюдая за ней, как за хрупкой вещью, которая может рассыпаться от неловкого движения или даже взгляда. Что-то изменилось с нашей последней встречи. Пару дней назад она выглядела уязвимой, словно слепой бездомный котенок. Благодарила меня, хотя я не делал ничего из ряда вон выходящего. Но сейчас… ее будто подменили. Словно кто-то сказал ей: не верь никому.  — Я не верю тебе, — вдруг заключила Ростовецкая, подтвердив мои мысли, а мне отчего-то захотелось возмутиться. — Такие, как ты ничего не делают просто так. Наверняка появились какие-то подробности по делу. Или… — ее глаза с надеждой отыскали мои, — …ты узнал подробности о пропаже Алисы.  «Такие, как ты…», — резануло слух.  — Новости по поводу твоей сестры и вправду есть, — слукавил я, чтобы завладеть ее вниманием, и умышленно замолчал. Анфиса тут же нахмурилась и даже попыталась чуть приподняться на локти, которые у нее были забинтованы. — И ты пришел, чтобы сказать мне… — Что произошло между тобой и Ермаковым? — намеренно перебил, взглянув на нее прямо. Из-под одеяла выглядывал ее шелковый розовый халат с рюшами, который так контрастировал с ее колючестью.  Анфиса устало выдохнула и поджала губы. Ее взгляд настырно буравил мою переносицу. Спустя пару минут молчания я понял, что она не хотела говорить на эту тему.  Я должен был знать… Последние дни у меня чесались руки задержать Ермакова, но не было должных оснований. Впрочем, и железного алиби у него тоже не было в те дни, когда психопат убивал. Глеб вполне мог быть аккуратным убийцей, будучи юристом. И извинялся он тогда перед Ростовецкой неспроста. Злата предположила, что Ермаков все это время был тайно влюблен в Анфису. И когда его главный конкурент ударился в бега, решил, что пришло время действовать. Только вот не рассчитал силы и напугал возлюбленную своим напором.  — Скажи прямо — он к тебе приставал? — уточнил я, спрятав руки в карманы черных брюк.  Ее взгляд ответил сам за себя. Она стыдливо отвела глаза в сторону и сильнее поджала губы.  Я все понял без слов. Повернулся к окну, сделав вид, что рассматривал унылый внутренний двор больницы. Не думал, что видеть ее в таком состоянии будет непросто. Неловко прочистил горло и задал еще один вопрос:  — Почему отказалась от переливания крови? Она ответила быстро и без запинок. Будто готовилась к этому вопросу всю ночь. — Жить не хочу. Незачем больше. И не для кого. Дура. Это из-за выкидыша? Вероятно, она очень хотела ребенка…  — От потери такого количества крови ты не умрешь. Но переливание ускорит восстановление. К тому же, теперь тебе есть ради кого жить… или ради чего, — заключил я с интригой, поджав губы. Но на языке вертелись совершенно другие слова. Анфиса удивленно приподняла бровь, все еще чуя подвох.  — Ради сестры, — продолжил я, глядя ей в глаза, и мой голос обрел прежний официоз. — Вы же хотите узнать, что с ней случилось?.. Выздоравливайте, Анфиса Андреевна. Едва кивнул и попытался выжать из себя что-то, отдалённо напоминающее ободряющую улыбку. Получилось, наверное, жутко — губы дернулись, будто в спазме. Развернулся и вышел, не оглядываясь. В коридоре сорвал с запястья дурацкие часы — они вибрировали, как разъяренная оса. Сунул в карман.  Визит к кардиологу откладывать не стоит. Или к психиатру. Подошёл к посту медсестёр, упираясь взглядом в глянцевую стойку.  — Будьте добры, принесите Ростовецкой бланк согласия на переливание крови. Она подпишет, — бросил твёрдо, почти приказным тоном. Рука сама полезла во внутренний карман пальто, где лежали две плитки дорогого шоколада — запасной вариант на случай, если придётся «договариваться». Сунул их медсёстрам. — Если что — сразу мне. Мой номер у вас есть. Девушки переглянулись, смущённо улыбнулись и кивнули. Всё по плану. — Надо же, сколько у неё ухажеров… — тихо, но внятно проговорила та, что была в розовой униформе. — В следственном комитете, похоже, все такие обаятельные джентльмены… Я уже разворачивался уходить, но ее слова впились в спину лезвием. Резко обернулся. — Простите, что вы сейчас сказали? — голос прозвучал тише, но жёстче. Девушки поджали губы, прикрыли их ладонями, пытаясь скрыть глупые улыбки.  — Упс, похоже, мы раскрыли чью-то тайну… — прошептала вторая, в голубом. Кровь ударила в виски. Шагнул к стойке ближе, чуть наклонившись.  — Что вы имели в виду, когда сказали про следственный комитет? — каждая фраза отдавалась свинцом в челюсти. — Пару дней назад приходил молодой человек, показал удостоверение СК, — затараторила «розовая», потупив взгляд. — Сказал, что Ростовецкая проходит потерпевшей по делу, которым он занимается. Спрашивал про её здоровье. Правда… — она замялась. — Что? — выдавил я, почувствовав, как ремешок кобуры с табельным ощутимо давил в плечо. — Он просил никому не говорить, — виновато добавила вторая, теребя пальцы. Громко, с силой выдохнул, провёл ладонью по лицу. Оглянулся на длинный, пропахший лекарствами коридор. Адреналин зашумел в ушах.  — Он заходил к ней?  — Нет. Велел только передать цветы и письмо. Значит, тот розовый букет… от него. Ледяная волна прошла по спине. — Где у вас сидит охрана? — резко спросил я, взгляд уже искал глазки камер под потолком. — И во сколько примерно он приходил? — До обеда точно, после всех процедур… Девушки, напуганные моим тоном, пояснили дорогу. По пути на первый этаж в голове проносились лица всех, кто мог быть на это способен. Кому? Зачем? Но в глубине души уже зрела догадка, чью рожу я сейчас увижу на записи. Охранник, седой мужик лет шестидесяти, лениво поднял на меня глаза. Я молча сунул ему под нос удостоверение, объяснил ситуацию. Он кивнул и без особого энтузиазма начал копаться в архиве. — В этот день с десяти до одиннадцати камеры были на техобслуживании, — буркнул он, развалившись в кресле. — Выключены. Ничего не записалось. — Все камеры? Даже на парковке? — переспросил я, ощутив, как сжались кулаки. — И парковка, — ответил он, пожав плечами.  — Какое удивительное совпадение… — процедил я сквозь зубы, нащупывая в кармане пачку сигарет. Вышел на крыльцо, закурил. Дым врезался в лёгкие, но не принёс успокоения. Чистая работа. Аккуратная. Отшвырнул окурок, сел в машину. Руля почти не чувствовал. Одна мысль билась в голове, как шальная пуля. Это был он. Это точно, черт возьми, был он. Телефон завибрировал как раз, когда я выруливал на проспект. На экране — Виктор из АйТи-отдела. Включил громкую связь. — Товарищ майор, вы просили найти сведения о воспитателях детдома в Самаре. Контакты одной есть, скинул вам. Работает до сих пор.  — Отлично. Спасибо, Вить. Сбросил, резко притормозил у обочины, впиваясь взглядом в смартфон. Набрал номер. В трубке — длинные гудки, потом шум, как на детской площадке. — ...поставь туда... Да, алло? Слушаю, — женский голос, усталый, с хрипотцой. — Здравствуйте. Следственный комитет. Майор Одинцов. Вам удобно говорить?  — Господи! Опять мошенники, что ли?! — взорвалась она. — Отстаньте! Я с силой провёл рукой по лицу, сгоняя усталость.  — Валентина Ивановна, я звоню по поводу вашего воспитанника. Олег Власов. Помните такого? Пауза. На другом конце хлопнула дверь — детские крики стихли.  — Я... это самое... Подождите, — Послышался скрип кресла, затем шуршание бумаг. — Какого он года?  — Восемьдесят пятого. Второе ноября, — ответил на автомате, вспоминая его дело, которое видел миллион раз.  — Подождите минутку. В трубке — шелест папок, перелистывание страниц. Сердце глухо стучало где-то в горле. — Так, подождите. — Голос воспитательницы стал резче. — Я нашла только одного с такой датой. Вы имя не перепутали?  — Нет. Может, совпадение?  — Нет, точно. Вот: Краснов Дмитрий Александрович. 02.11.1982. Словно лёд обдали кипятком. В ушах зазвенело.  — Ещё раз повторите, пожалуйста, — выдавил я, нащупывая в бардачке блокнот. Ручка выскользнула из пальцев. — Краснов Дмитрий Александрович, — чётко, по слогам, повторила она. Вот сука. Я жирно обвёл фамилию в блокноте, почти протыкая бумагу.  — Что можете рассказать о нём?  — Значит... Читаю. Выпустился в восемнадцать лет. Характеристики нет, но мальчик был тихий, зажатый. Привезли его к нам в канун восемьдесят шестого года в возрасте четырех лет. Я как раз начала работать в восемьдесят седьмом году, Димочке уже пять было. Мать пропала без вести, отец... угорел, пьяный, с сигаретой.  — Особенности в поведении? Друзья? Учёба?  — Да куда уж... Столько лет... — она тяжело вздохнула. — Если вспомню — позвоню. Сейчас отчётность, дел по горло.  — Понимаю. Спасибо. Будьте добры, если что — на связи. Бросил трубку. Блокнот с размаху шлёпнулся на пассажирское сиденье. Завёл машину, с силой выжал сцепление. Набрал Виктора.  — Вить, срочно пробей Краснова Дмитрия Александровича, 02.11.1985 г.р., воспитанник самарского интерната. И еще… собери досье на лейтенанта Краснова Матвея и связан ли он как-то с Дмитрием. Кто его родители и кем работают, где учились, были ли в интернате. Где он учился, с кем водился и спал. Мне важна любая информация. В долгу не останусь.  В трубке раздалось напряженное молчание.  — Так… это же наш Матвей… — недоуменно произнес айтишник.  — Я в курсе. Соберешь? — спросил я, выруливая на проспект. — В самые кратчайшие сроки. Это очень важно.  — Будет сделано, товарищ майор. Ждите. Я бросил взгляд на блокнот. Жирные буквы фамилии будто пульсировали на бумаге. Вот сука. Руки чесались поехать в управление и предъявить Краснову. Но нет, я начну самостоятельное, неофициальное расследование. Буду копить информацию, проверять её и действовать тихо, как тень, как опытный охотник. Моя цель — не устроить драму, а довести дело до конца и получить железобетонные доказательства для обвинения коллеги и поимки Власова. Внезапное разоблачение на планерке — это удел горячих героев сериалов. Холодный, циничный и карьерно-ориентированный следователь так не поступает. Сначала нужно подстраховать себя, а потом нанести удар — и этот удар всегда должен быть точен и прикрыт приказом сверху. Подъехал к офису Власова, когда с серого неба повалил тошнотворный, мокрый снег с дождём. Уже пожалел, что не заехал за крепким кофе. Голова была кашей — проблемы набегали одна на другую, как грязные волны. Не успевал разобрать одну, как уже вырисовывалась вторая, подтягивая за собой третью.  Поднимаясь по лестнице, с трудом вспомнил, когда спал последний раз. Едва ли не каждую ночь в ушах стоял навязчивый стук и стоны от соседей за стенкой, снимавших номер для быстрого секса. Посторонние звуки отвлекают от рабочих мыслей. Тем более, когда у тебя у самого нет личной жизни, и женат ты на работе.  Меня встретила растерянная секретарша Власова, теперь, видимо, работающая на Ермакова. Она что-то залепетала, но я, не обращая внимания, толкнул дверь в кабинет. Глеб восседал в кресле босса. Вскочил, как ужаленный, увидев меня.  — Какого?.. — Кофе и чай можно не предлагать. Я ненадолго, — отрезал, плюхнувшись в кресло напротив. Голос звучал ровно, устало-металлически. Ермаков покраснел, сжал челюсти. Секретарше жестом велел уйти, прикрыв дверь. — Неплохо устроились на месте друга. Надеетесь, что он не вернется?  — с ленивым безразличием спросил я, скользя взглядом по кабинету. Перестановка, новые безделушки. — А вот фотографию его жены так и не убрали. Кивнул в сторону рамки на столе — тот самый снимок Анфисы, что видел при первом визите. Тогда это казалось началом. Теперь — какой-то далёкой предысторией. Глеб дёрнулся, неуклюже сунул фото в рамке в ящик стола. Я хмыкнул про себя. — Какого чёрта вам ещё нужно? — выдохнул он, садясь обратно. Поза — натянутая, защитная. — Вы же уже поймали того психопата. — Что произошло между вами в тот вечер на Байкале? — впился в него взглядом. Его лицо залилось густой краской.  — То, что произошло — не ваше дело. Это между нами. Личное. Я усмехнулся коротко и беззвучно.  — Личное. С женой вашего друга. — А вам-то какое дело? Пришли нотации читать? — он откинулся на спинку кресла и скрестил руки. Вызов, смешанный с неуверенностью. — Оно было личным, пока на Анфису не напал Масленников. Почему она сбежала от вас? Он отвел взгляд. В глазах — борьба: выгораживать себя или выдать правду. — Мы повздорили немного.  — По какому поводу? — уточнил я. — Я же говорю — это личное! — вспыхнул он снова, но в этой вспышке читался уже не гнев, а паника. Я медленно, почти театрально, порылся в кейсе, достал тонкий листок — повестку. Положил ему на стол с тихим, но чётким шлепком. — Анфиса сказала, что ты домогался до неё, — произнёс абсолютно ровным, казённым тоном, поднимаясь. — Жду на допросе для дальнейших разбирательств. Развернулся и вышел, не дав ему вымолвить ни слова. Лишил себя удовольствия видеть, как с его лица сходит кровь. Закурил, не выходя из здания. В пачке мелькнула последняя сигарета. Чёрт. Надо бы зайти в магазин. Но это была уже единственная простая мысль за тот долгий день. Телефон завибрировал в кармане как раз, когда я закуривал. Вытащил его, уже выходя на улицу. Экран мгновенно покрылся мокрыми снежинками. Незнакомый номер. — Да, — буркнул я в трубку. Голос прозвучал хрипло и грубовато. — Товарищ майор, это Валентина Ивановна, из Самарского интерната. — В трубке послышался взволнованный, сбивчивый шёпот. — Я тут порылась в архиве, почитала документы и медицинские справки Краснова. И вспомнила еще кое-что… Она зашуршала бумагами. Я замер, прижимая телефон к уху, стараясь заглушить шум дождя. — Он был единственным со всего интерната, у кого был ночной эн... ну, энурез, — она произнесла это слово тихо, словно стесняясь. — Читаю справки с его диагнозами. Помню, мы ему постоянно клеёнки подкладывали и простыню заставляли менять каждое утро. Это я отчётливо запомнила, если это, конечно, играет роль в вашем расследовании. Я молчал. Моросящий снег с дождем затекали за воротник. — Ещё помню, у него постоянные конфликты были с одной девочкой. Она была младше его на пару лет. Была пацанкой и задирой. Димочке постоянно от неё доставалось. Разнимали мы их постоянно, что ни день, то новая драка.  Она снова зашуршала бумагами. Я сжал телефон так, что треснул пластиковый чехол. — И ещё вот… — её голос стал ещё тише. — Его характеристику несколько месяцев назад забрали, может в июле, точно не припомню. Вроде как ваш сотрудник забрал её, сказал, что для уголовного дела нужна. А вот копию нам так и не занёс. Я нервно сглотнул, глядя на хмурое, давящее небо. Мокрый снег ледяными иглами впивался в лицо. Вот сука. В голове всё сложилось в единую, чёткую, леденящую картину. Унижения детства. Мстительность. И главное — «ваш сотрудник». Он сам выкорчевал своё прошлое, чтобы его не нашли? Или наш сотрудник каким-то образом связан с ним? В голове была вязкая густая каша.  — Валентина Ивановна, вы большая молодец. Огромное вам спасибо, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это критически важно.  Положил трубку. Рука дрожала. Не от холода. Последняя сигарета давно потухла в луже.