Путь Ариадны

Сознание возвращалось обрывками, кусками разорванной плёнки, тонувшей в чёрной, вязкой пустоте. Первое, что ощутила — тепло. Твёрдое, уверенное. Оно обнимало меня, поднимало, и я качалась на руках, как на волнах. Голова запрокинулась, и сквозь слипающиеся ресницы я увидела его профиль — напряжённый, с резко очерченной линией скул и плотно сжатыми губами. Мое спасение пахло знакомым спелым гранатом — сладковато-терпким, густым. Этот запах был якорем. Пока я могла чувствовать его — чёрная вода не затягивала меня обратно полностью. А потом — ослепительный, режущий свет. Флюоресцентные лампы приёмного покоя вонзились в сетчатку, даже сквозь закрытые веки. Я застонала, пытаясь отвернуться, но не могла пошевелиться. Звуки. Гулкие шаги по плитке. Громкий, сердитый голос. Он звучал как металл. Затем — суета, торопливые шаги вокруг. Запахи. Резкий, обжигающий нос спирт. Что-то холодное настойчиво протёрло кожу на руке. Острый, короткий укол в вену. Я дёрнулась, но чьи-то руки мягко, но настойчиво придержали мою руку. Я пыталась что-то сказать, спросить, но из горла вырывался только хрип. Моё тело было чужим, непослушным, тяжёлым грузом. Я проваливалась обратно в темноту, но теперь уже не одна. На краю сознания, как заветный талисман, оставался спелый гранат. И твёрдая уверенность, что пока он рядом — всё будет хорошо.

***

Не знаю, сколько прошло времени. Я пришла в себя на мягкой подушке, вся в липком, холодном поту, накрытая невыносимо тяжёлым больничным одеялом. От него исходил жар, будто лежала на раскалённой сковороде. Я зашуршала, пытаясь сбросить его, но тело не слушалось, было ватным и чужим. Голова гудела, как чугунный котёл, мысли плыли в густом, вязком тумане. Поблизости зашуршал целлофановый пакет, и раздался тихий, сиплый шёпот:  — Проснулась, кажись… — Доброе утро, спящая красавица, — пробормотала вторая женщина, смачно пережёвывая что-то, а затем раздалось прихлёбывание чая. Я с трудом разлепила веки. Солнечный луч из окна тут же вонзился в глаза, заставив зажмуриться и проморгаться.  — Доброе утро… — прохрипела я, пытаясь приподняться на локтях, но один изгиб был туго забинтован, а во второй воткнута игла с капельницей. — А который час? За столом сидели две женщины: беззубая старушка лет семидесяти и дама возраста моей матери со смешной химической завивкой на голове.  — Ты хотела спросить — какой день? — усмехнулась старушка, закусывая пряник. — Ты проспала двое суток практически беспробудно. Два дня! Черт возьми! Что за это время произошло? Я сбросила одеяло, свесила ноги с кровати и озадаченно нахмурилась. На мне была не моя одежда, а какая-то бесформенная, цветастая ночнушка, пропахшая «Валосердином» и старостью.  — Это я тебе одолжила свою сорочку, — опередила мои мысли пенсионерка. — В уличной одежде не положено ложиться в гинекологию.  — В гинекологию? — хмуро переспросила я, встав босиком на холодный линолеум. Тапочек не было.  Прокрутила шарик на системе, остановив течение препарата. Вырвала из вены длинную иглу, зацепила ее за медицинский штатив, а затем сняла бинт с правого сгиба локтя и намотала на левый кровоточащий.  — У-у-у, моя дорогая, да ты ничего не помнишь, — удивлённо протянула женщина с завивкой. — Возьми, вон, тебе врач бахилы дала, чтобы босиком не ходила. Она кивнула на тумбочку, где лежали три пары скомканных синих бахил. Я с горем пополам натянула их на ноги и, пошатываясь, вышла в коридор, одной рукой держась за стену, другой — за ноющий низ живота. Холод плитки мгновенно пробрался сквозь тонкий полиэтилен. Пост медсестёр был напротив палаты. — Где моя одежда? — спросила я у одной из них.  Медсестра в розовой хирургичке подняла на меня безразличный взгляд.  — Ростовецкая? Очнулась наконец. Врач к тебе скоро подойдёт и всё расскажет, — она озадаченно на хмурилась. — Ты вырвала систему?! — Не надо мне ничего рассказывать. Я хочу поехать домой. Мне уже лучше, — раздражённо бросила я, облокачиваясь о стойку.  Она устало выдохнула.  — Он предупреждал, что вы так скажете.  — Кто пред…?  — Ростовецкая? — раздался доброжелательный женский голос. К нам подошла женщина лет сорока пяти в белом халате, стянув маску на подбородок. — Очнулась наконец. Меня зовут Наталья Юрьевна, я твой лечащий врач. Девочка моя, пройдём в палату. Её мягкий, материнский тон сбил с толку. Ещё больше — рука, которая нежно, но настойчиво подтолкнула меня к палате. Краем глаза заметила, как медсестра у поста поднесла телефон к уху. В палате врач присела на край моей койки.  — Тебя привезли с обильным маточным кровотечением. Мы провели всю необходимую диагностику и выявили причину — пять недель и два дня. Сделали чистку. Но тебе необходимо переливание крови. Расскажи, как ты себя чувствуешь? Я уставилась на неё в полном недоумении.  — Какие ещё пять недель? Что за диагноз такой? — хмуро спросила я и сунула руку в карман сорочки. Пальцы нащупали круглую таблетку и шуршащий фантик от конфеты. Меня передёрнуло от брезгливости. Наталья Юрьевна с сожалением улыбнулась.  — У тебя был выкидыш. Я провела чистку матки вручную. Перед выпиской сделаем контрольное УЗИ, посмотрим, не осталось ли сгуст…  — Беременна? — я подскочила на ногах, как ошпаренная. Низ живота тут же ответил резкой, пронзительной болью. — Я… была беременна?!  Меня бросило то в жар, то в холод. Я нервно провела руками по грязным, слипшимся волосам и громко, протяжно выдохнула. Поэтому меня тошнило от сигарет?! Значит я была права. Та задержка была не из-за нервов. Но у меня даже не было мыслей сделать тест на беременность! Ведь я совсем не хотела… Руки бросило в дрожь. Я была ошарашена и рада одновременно, что все закончилось. Что мне не пришлось… сознательно идти на аборт.  — Такое бывает, когда спишь с мужиками, — философски заметила женщина с химзавивкой, отхлебнув чай.  — Мне очень жаль, если беременность была запланированной и долгожданной. Ты молодая, быстро восстановишься и забеременеешь снова, — добродушно сказала врач. — Но переливание откладывать не стоит. Если ты согласна, медсестры принесут согласие, и тебе останется только подписать его.  — Нет, я ничего не буду… переливать! — растерянно пробормотала я, наворачивая круги по палате. — Мне уже лучше…  — Как хочешь. Пару дней понаблюдаем за твоим состоянием. А там посмотрим. Кстати… Приходил твой молодой муж, — поделилась Наталья Юрьевна, вскинув взгляд на прикроватную тумбу. — Он же работает в следственном комитете? Спрашивал о твоём состоянии, детально всё узнавал о выкидыше. Такой заботливый. Цветочки тебе принёс. Я даже не заметила букет светло-розовых кустовых роз на прикроватной тумбе. Они стояли в белом ведре с коряво нарисованными красными цифрами — похоже, оно было собственностью больницы. Розы моего любимого оттенка… Это был стиль Олега. Но… он не работает в СК. Ужас, смятение и растерянность сковали меня.  — Ростовецкая? Тебя к телефону. Подойти на пост! — крикнула медсестра из коридора. Я зашуршала бахилами к стойке. Мне сунули в руки старый стационарный телефон.  — Ростовецкая, ты охренела?! — оглушил голос Кристины. — До Кремля легче дозвониться, чем до тебя! Пришлось звонить Ермакову! Я нервно сглотнула.  — Он рассказал тебе всё?  — Конечно, нет. Этот идиот дал мне номер того симпатичного следователя. Сначала я не поняла почему, а потом — охренеть, как поняла! Он всё рассказал! Подруга, ты как?  Родной голос вызвал бурю эмоций, и слёзы навернулись на глаза.  — Крис, я… это был выкидыш.  — О, боже! Этот ублюдок Ермаков виноват во всём! Он мне никогда не нравился! Я ему устрою…  — Нет, — резко перебила я. — Не нужно. Я бы всё равно сделала аборт. В трубке повисло ошеломлённое молчание.  — Эм… не поняла? Олег так хотел ребёнка!  — Я не хочу сейчас это обсуждать, — устало выдохнула. — Ты можешь привезти мне телефон с симкой? Мой сейчас в СК, и Одинцов намекнул, что больше я его не увижу.  — К-конечно, Фис, без проблем. Может, что-то ещё? Апельсинки, одежду, полотенца?  — Да, супер. И еще… купи, пожалуйста, гранатовый сок, — неуверенно изрекла я, сама от себя не ожидая.   — Гранатовый? Это что-то новое, — ухмыльнулась подруга. — Хорошо, не переживай, все доставлю в лучшем виде.  — Спасибо тебе.  — Шутишь? Выздоравливай, Фис! Едва я положила трубку, медсестра протянула мне запечатанный конверт без марок и обратного адреса.  — Вчера вам просили передать. Я вопросительно подняла бровь, взяла конверт и, отвернувшись от поста, вскрыла его. Сердце ёкнуло в предвкушении — вдруг он был от Марка? Но едва я увидела знакомый, выгравированный и дотошный почерк, на грудь рухнула тяжёлая, монолитная плита. Я забыла, как дышать. «Солнце моё, я в курсе, что у тебя случилось. Очень переживаю. Ты знаешь, как я хотел этого ребенка… К Глебу больше не подходи. Как вернусь, я ему кабину снесу. Любовь моя, прошу тебя, уговори Одинцова убрать круглосуточную слежку за твоей съемной квартирой. Я так хочу тебя увидеть… С любовью, муж.  P.S.: мне не нравится, что в последнее время он постоянно возле тебя…» От этих, казалось бы, тёплых слов веяло ледяным холодом. Меня затрясло. Я скомкала письмо, сунула обратно в конверт и, не глядя на соседок, легла на свою койку, свернувшись калачиком.  Через пару часов санитарка принесла пакет от Кристины. Саму подругу не впустили, ссылаясь на часы посещения. Внутри было всё, как я и просила: свежее нижнее бельё, средства гигиены, шелковый розовый халат с нежными рюшами (чисто в стиле Крис), полотенца, немного еды и её старый айфон в родной коробке. Я включила его — на экране сразу высветились сохранённые контакты: «Крис» и «симпатичный следак». Я улыбнулась тому, как она подписала майора, выдохнула с лёгким облегчением, поставила телефон на зарядку и направилась в душ. Я стояла под почти обжигающе горячей водой минут двадцать, может, больше. Пар сгущался в душевой, заволакивая стёкла и зеркало плотной, молочной пеленой. Вода смывала с кожи больничную липкость, запахи лекарств и чужого пота, но не могла смыть тяжёлый осадок внутри. Из головы не выходило письмо Олега. Каждое слово отдавалось ледяным эхом. «Солнце моё, я в курсе, что у тебя случилось...» Как? Как он мог узнать? Я была без сознания, Марк меня привез в больницу, данные строго конфиденциальны... Разве что... «Уговори Одинцова убрать круглосуточную слежку...» Значит, он был где-то рядом. Он следил. Он знал каждое моё движение. Но… как?  Я прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, позволив воде бить по спине. Горячие струи смешивались с солёными слезами, которые я наконец разрешила себе пролить. Мне нельзя доверять даже самой себе... Кто-то постучал в дверь. Наверняка, чтобы спросить все ли у меня в порядке и почему я так долго. Нет, у меня далеко не все в порядке.  Я выключила воду и завернулась в мягкое полотенце. Пар медленно рассеивался, обнажая моё отражение в запотевшем зеркале — бледное, с красными глазами, но чистое. Чистое снаружи. Внутри же я чувствовала себя такой же грязной и преданной, как и до душа. Мысль, которая посетила в тот момент, заставила поежиться, но не от холода. Олег как-то связан со следственным комитетом.  Едва я дотронулась до ручки двери, как мир вокруг пошатнулся, и в следующее мгновение мой затылок болезненно соприкоснулся с кафелем.  Я вновь погрузилась во тьму.