Путь Ариадны

— Да, пожалуйста, проходите, — любезно произнесла директор интерната Лариса Дмитриевна, указывая в кабинет. — Валентина Ивановна предупредила о вашем визите. Мы подняли все архивы по воспитаннику Краснову. Кабинет пах старыми бумагами, мелом и слабым запахом лаванды. Злата молча заняла место у окна, ее взгляд скользнул по пожелтевшим фотографиям выпускников на стене. Лариса Дмитриевна открыла сейф с тихим щелчком.  — После вашего звонка я не могла уснуть, — призналась она, доставая потрепанную папку. — Дима Краснов... Сложный был мальчик. Замкнутый, ранимый, — она разложила на столе несколько листов. — Вот медицинская карта. Обратите внимание на графу «особые приметы». Я провел пальцем по строке: «Ожог неправильной формы на внутренней стороне правого запястья». — Он всегда носил одежду с длинными рукавами, — тихо добавила директор. — Стеснялся. Ожог... Говорил, отец случайно прижал запястье к печке, когда был не в себе. И с тех пор у него на запястье была страшная полоса.  Злата молча изучала документы. Ее лицо было сосредоточенным, профессиональным. — А это его рисунки, — Лариса Дмитриевна положила перед нами несколько листов с детскими карандашными набросками. — Все дети рисуют семью, дом, солнце... А он... На одном рисунке было изображено заснеженное поле с одинокой темной фигурой в центре. — Он называл это «тихим садом», — прошептала директор. — Говорил, там всегда чисто и спокойно. Я взял один из рисунков. В углу мелким, аккуратным почерком была выведена фамилия: «Краснов Д.»  И тут Злата резко наклонилась:  — Марк, смотри. Она указала на обратную сторону рисунка. Сквозь тонкую бумагу проступали следы карандаша — кто-то с сильным нажимом выводил что-то на обороте. Я перевернул лист. На обратной стороне, в самом низу, детской рукой была выведена дата. Она была написана десятки раз, каждый раз с большим нажимом, пока бумага не начала рваться. 02.11.82 Дата рождения. Та самая, что назвала воспитательница пару дней назад. — Он постоянно ее писал, — тихо сказала директор интерната. — Во всех тетрадях, на обложках учебников... Как будто боялся забыть. Или как будто это было единственное, что у него осталось от прежней жизни. Я смотрел на эти цифры, на яростный нажим, с которым они были выведены. Это не было зловещим посланием. Это была боль. Крик одинокого ребенка, пытающегося ухватиться за единственный незыблемый факт своей биографии. Я аккуратно положил рисунок обратно в папку.  — Мы возьмем их для изучения? Лариса Дмитриевна кивнула, в ее глазах читалась тихая грусть.  — Конечно. Надеюсь, это поможет. — Валентина Ивановна упомянула еще про какую-то девочку-задиру, с которой у Краснова были конфликты, — напомнила Злата, с интересом взглянув на директора.  — Ах, да… дурья моя голова! Совсем забыла об этом! — Лариса Дмитриевна отвела взгляд, ее пальцы нервно перебрали край папки. — Была одна девочка... Настя. Ее называли Настя-гадюка, — она поморщилась, будто даже спустя годы это прозвище вызывало у нее неприятные ощущения. — Она приезжала сюда только на зимние месяцы, пока родители были в запоях. Вечная задира со стальным мужским характером. И она... она просто изводила Диму. Злата насторожилась, ее профессиональное чутье мгновенно среагировало. У нее на лице буквально отобразилась бегущая строка с вопросом: она была блондинкой с голубыми глазами? — Изводила? Как именно? — Драки, унижения, насмешки... — директор вздохнула, — она была главной заводилой. А он... он словно тянулся к ней. Искал этих стычек. Сначала это выглядело что-то вроде первой неловкой влюбленности с его стороны. А со временем это превратилось в болезненное, странное взаимодействие. Как будто в этой боли он находил что-то свое. Я почувствовал, как в сознании щелкнул недостающий паззл. Образ Насти идеально ложился на психопортрет, составленный Златой: унижения от женщины нужного типажа, боль, слившаяся с вожделением. — У вас есть ее контакты? Текущий адрес? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лариса Дмитриевна печально кивнула. — К сожалению, да. Она была у нас пару лет назад. Не для того, чтобы повидать свою альма-матер, — в голосе директора прозвучала легкая горечь. — Как-то забирала своих детей из интерната, которых поместила сюда опека… Живет здесь, в Самаре. Мы со Златой переглянулись. Один и тот же импульс читался в наших глазах: сейчас. Нужно ехать прямо сейчас. — Дайте нам, пожалуйста, ее адрес, — попросил я, уже мысленно вызывая такси.  Мы вышли из кабинета. Злата молчала всю дорогу до выхода. Только когда мы оказались на улице, она резко повернулась ко мне:  — Значит, так. У нас есть физические приметы. Есть почерк. Нужно найти... Она замолчала, увидев мое выражение лица. — Что? — спросила она нетерпеливо и настороженно. Я смотрел куда-то поверх ее головы, на серое самарское небо. В голове складывалась любопытная мозаика.  — Ожог на правом запястье, — тихо сказал я. — Ты же видела Власова на допросе в его офисе. Не помнишь, был ли у него шрам?  — Помню только его дорогущие часы на правом запястье.  Злата замерла. Ее глаза постепенно расширялись по мере того, как до нее доходил смысл сказанного.  — Думаешь, он прятал шрам?  — Правши обычно носят часы на левой руке, — подметил я, вскинув смарт-часы на левом запястье. — Но это, конечно же, никак не подтверждает нашу теорию, что убийца — Власов.  Перед глазами всплыл обрывок воспоминания, как он нервно поправил часы, когда я случайно дотронулся до них во время рукопожатия. Они едва болтались у него на запястье.  Через десять минут мы уже мчались на такси по промозглым самарским улицам, навигатор таксиста показывал двадцать минут до нужного адреса. Злата молчала, глядя в окно, но по нервному постукиванию ее каблука по полу было ясно — она понимала важность этого визита. — Только не говори, что думаешь по поводу нашего Матвея, — тихо произнесла она, мельком обернувшись на меня.  Я прочистил горло и ответил на сразу.  — Не уверен, что он наш. Скорее хочет усидеть на двух стульях.  — Я хочу верить, что они просто однофамильцы, — мрачно добавила профайлер, глядя в окно на стекающие капли мокрого снега.  — Если мои опасения подтвердятся, то ты хреновый профайлер, плохо разбирающийся в людях, — ухмыльнулся я, покосившись на нее с улыбкой.  Она показательно закатила глаза, а я в этот момент ощутил вибрацию в телефоне. На экране высветилось сообщение от Вити из АйТи: «Товарищ майор, отправил отчет по Краснову на почту». Я тут же зашел в электронную почту и открыл нужное письмо.  Отчет на экране телефона плыл перед глазами от тряски в такси. Я пролистывал его, и с каждым абзацем челюсть сжималась все сильнее. Пластиковый чехол устройства трещал под пальцами, готовый лопнуть. «Краснов Матвей Игоревич. Дата рождения: 20.02.1998. Отец: Краснов Игорь Дмитриевич (умер в 2011, от цирроза печени). Мать: Краснова (в девичестве Власова) Светлана Петровна (умерла при родах). После смерти отца воспитывался бабушкой по материнской линии»… Да твою ж мать!  Мне остается проверить если ли на самом деле у Матвея прямая связь с Власовым. И, если я найду неоспоримые доказательства того, что Власов — убийца, Краснову не поздоровится. Ему остается молиться, что это просто совпадение фамилий. Второй, сука, раз.  Чехол телефона затрещал в моей руке окончательно. Таксист оставил нас на окраине города у каких-то полуразвалившихся бараков.  Дверь в квартиру Насти была приоткрыта. Из щели доносился оглушительный визг детей и громкий, надрывный мультик. Я легонько толкнул дверь. В нос ударил знакомый до тошноты запах — смесь прокисшей тушенки, немытого тела и кошачьего лотка. Линолеум лип к подошвам. Прямо передо мной, посасывая грязный палец, стояла девочка лет трех в одних трусиках. Увидев нас, она отшатнулась. Я медленно присел на корточки, стараясь казаться меньше и не спугнуть ее.  — Зайка, привет, — голос сам собой стал тише и мягче. — Родители дома? Она нахмурила бровки и глупо, по-детски ухмыльнулась, показывая редкие зубки. — Кто там еще?! — из глубины квартиры донесся хриплый голос. В дверном проеме появилась она. Настя. Ничего общего с образом из рассказов. Сальные волосы, выкрашенные в ядовито-черный, небрежный пучок. Отечное лицо, мешки под глазами, потухший взгляд, морщины у губ, лоб в глубоких складках. Когда-то эти голубые глаза, наверняка, сводили его с ума. Сейчас в них была лишь всепоглощающая усталость.  Вокруг ее ног крутились четверо детей. Лохматые, в синяках, в застиранной одежде. — Майор Одинцов, старший следователь, — представился, показав удостоверение. Она пощурилась, чтобы прочесть хоть что-то. — Пелягина Анастасия Михайловна?  — Да, а че надо? Я ниче не нарушала, — с недоверием ответила она, нахмурившись. — Если этот имбицил опять че-то натворил… так мы это… не женаты. Идите к его матери и… Я молча достал старую фотографию, которую одолжила нам директор интерната. Пятилетний Дима Краснов у новогодней елки, с мишурой на шее и испуганным взглядом исподлобья, сжимающий в руках одноглазого плюшевого медведя, как спасательный круг.  — Мы с коллегой пришли задать вам пару вопросов по поводу этого человека. Он был воспитанником интерната, в котором вы… Едва взгляд Насти упал на фото, она вздрогнула, будто ее ударило током. Все ее апатичное безразличие испарилось, сменившись животной, мгновенной паникой. — Я вам ничего не скажу! Валите! — она взвизгнула, отступая и загораживая детей. — Не хочу вспоминать этого больного ублюдка! — Настя, мы не хотим вас пугать, — тихо, но твердо начала Злата. — Этот человек сейчас в бегах. Он подозревается в совершении нескольких убийств. Возможно, эта информация спасет жизни. Скажите, он причинял вам боль? — Боль? — она фыркнула истеричным смехом. — Он был жалкий прыщ! Вечно совал нос! А потом... подглядывал! В душевую! Крал мою одежду! А носки свои вонючие под мою дверь подкидывал! Это было омерзительно! Она рывком вытерла слезу тыльной стороной ладони и резко обернулась к детям, которые затихли, испуганно прижавшись друг к другу.  — Чего уставились?! Валите отсюда! В комнату! Быстро! Дети, словно стайка испуганных воробьев, метнулись вглубь квартиры. Настя повернулась к нам снова. Слезы текли по ее щекам уже ручьями, размывая дешевую косметику.  — Он был... ненормальный, — она уже не кричала, а говорила прерывисто, всхлипывая. — Это из-за него все! Из-за него я так живу! Идите к черту! Оставьте меня! Оставьте меня в покое... Она опустилась на липкий пол в прихожей, закрыла лицо руками и зарыдала — горько, безнадежно, по-детски. Мы со Златой переглянулись. В ее глазах читалось то же, что и у меня: ни капли полезной информации. Только сломанная жизнь и детская травма, которая аукается спустя десятилетия. Молча, не сказав больше ни слова, мы развернулись и вышли. Дверь закрылась за нами, не заглушая звука ее рыданий. Я закурил почти сразу, как только мы оказались на улице, затягиваясь так, будто сигарета могла выжечь изнутри тот липкий, тошнотворный запах безнадежности. Злата молча протянула руку. Я передал ей пачку, и через секунду рядом со мной закурила и она. — Не понимаю, — задумалась Золотарева, выдохнув табачный дым тонкой струйкой в холодный самарский воздух. — Директор интерната говорит, что Краснов был жертвой Насти. Что она над ним издевалась. А она утверждает, что это он сломал ей жизнь. Где подвох? Я сделал еще одну затяжку, наблюдая, как пепел опадает на грязный асфальт. — Подвох в том, что они оба правы, — хрипло ответил я. — Настя ему нравилась. Но она, как травмированный ребенок родителей-алкашей, не хотела признавать, что кому-то нравилась и поэтому травила его. Злата вопросительно подняла бровь. Я швырнул окурок под ноги и раздавил его каблуком.  — Она его жертва. А он — ее. Замкнутый круг из двух сломленных людей. Только один из них сломался так, что стал монстром. А другой... — я кивнул в сторону двери, — просто сломался. Злата затянулась последний раз и тоже бросила окурок в мусорку.  — Жутко.  — Да, — согласился я. — Жутко. И бесполезно для дела. Мы ничего не узнали. — Узнали, — поправила меня Злата, доставая телефон. — Узнали, что наша теория верна. Он был одержим ею. А значит, одержим ее типажом. Это не случайный выбор жертв. Это... незавершенная история. Она была права. Но от этой правды становилось еще холоднее. Мы стояли молча, глядя на убогий фасад дома, за которым осталась еще одна исковерканная жизнь. Еще один паззл в картине чудовища, который не приближал нас к разгадке, а лишь делал ее страшнее. — Куда пойдем? До самолета еще пятнадцать часов, — спросила профайлер, взглянув на время. — Больше нам здесь делать нечего, — констатировал я, оглянув унылые панельные пятиэтажки. — Предлагаю поехать в гостиницу и выспаться. Заодно изучу еще кое-что. Злата многозначительно приподняла бровь.  — Может, сходим куда-нибудь, посидим, развеемся. Отдохнем от дела? Я усмехнулся, не взглянув на нее, и достал телефон, чтобы вызвать такси.  — В прошлый раз это закончилось тем, что тебя пришлось чуть ли не на руках выносить из бара. Злата раздраженно фыркнула, поправляя сумку на плече.  — Одинцов, какой же ты душнила! Это был наш первый ужин, и я просто немного расслабилась. Давай хотя бы заселимся в приличный отель и там сходим в ресторан. Не в какой-то подвал, а в нормальное место. Со стейками и хорошим вином. Один ужин не сделает из нас плохих сотрудников. Такси подъехало. Я открыл ей дверь, все еще избегая прямого взгляда.  — Смотри только, чтобы этот «один ужин» не закончился тем, что ты будешь допрашивать официанта на предмет его детских травм. — Обещаю вести себя прилично, — она улыбнулась, слишком сладко, и прошмыгнула в салон. — Может, хоть так ты перестанешь хмурить брови и выглядеть так, будто весь мир тебе должен миллион. Я сел рядом, глядя в окно на проплывающие улицы. Она была права. Я был на взводе. Каждая минута в этом городе, каждая улика, которая приближала нас к разгадке, одновременно отдаляла от чего-то другого. От той жизни, где я был просто следователем, а не человеком, запутавшимся в паутине собственных чувств и профессионального долга. — Ладно, — наконец сдался я, ощутив, как усталость накрывала с головой. — Но только ужин. И только если в этом отеле есть кофе получше той бурды, что нам подали утром. Уголок ее губ дрогнул в легкой, почти что победоносной улыбке.  — Договорились, майор. Отель оказался приличным, без пафоса, но с чистыми полами и нормальным Wi-Fi. Разместились по номерам напротив. Ресторан на первом этаже был полупустым. Мы заняли столик в углу. — Я все не могу поверить, — Злата отодвинула тарелку с недоеденным стейком, — что Матвей… наш Матвей… может быть причастен к этому делу. Он же смотрит на всех, как щенок. Изучает каждое наше движение. Я бы почуяла подвох. — Щенки кусаются больнее, — я отпил холодный кофе. — Особенно те, кого приучили к одной команде. Я уверен, он предан не нам. Если Власов его родственник — это сильнее любой присяги. И я докажу, что он не просто так оказался в нашей спецгруппе.  Она покачала головой, но не стала спорить. Кофе допили молча.

***

В номере было тихо. За окном садилось самарское солнце, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет. Я расстегнул воротник рубашки, сел за стол и открыл досье на Матвея. Чистая биография. Идеальный сотрудник. Слишком идеальный. В дверь постучали. Легко, почти игриво. — Войди. Дверь открылась, пропуская Злату. Она была без туфель, в одних носках, и на ее лице играла та самая улыбка, хитрая и знающая. — Все еще за работой? — ее голос звучал притворно-сочувственно. — Тебе бы отдохнуть, Марк. Ты весь зажат. Она подошла сзади, и прежде чем я успел среагировать, ее пальцы легли мне на плечи. Теплые, уверенные. Она начала разминать напряженные мышцы, с неприличным знанием дела. Я застыл, стиснув зубы.  — Злата, не надо. — Молчи, — она надавила сильнее, заставляя меня согнуться под давлением. Ее губы почти коснулись моего уха, дыхание было горячим и влажным.  — Так и будешь от меня прятаться за бумажками? Я встал со стула в намерении оттолкнуть ее, но она была быстрее. В следующее мгновение ее руки обвили мою шею, а губы грубо прижались к моим. В ее поцелуе была не страсть, а вызов. Она прижала меня к стене. Ее тело было твердым и неуступчивым. — Перестань. Ты же не зря выбрал меня для командировки. Разве не для этого? Я опешил от этой наглости, от этого внезапного натиска. Руки сами потянулись к ее талии, чтобы отодвинуть ее, но в кармане брюк резко и настойчиво завибрировал телефон. Звук был как удар хлыста. Я отстранился, разрывая ее хватку. Она смотрела на меня с вызовом, губы влажные, грудь вздымалась. Не глядя на нее, я достал телефон. Экран засветился в полумраке номера. Анфиса Р.: — «Нужно поговорить. Это по поводу сестры». Лед прошел по спине, моментально остудив всю кровь. Все — ее прикосновения, ее запах, ее настойчивость — моментально обесценилось, стало назойливым шумом. Я поднял глаза на Злату. Она все еще стояла близко, но выражение ее лица уже изменилось. Она видела мой взгляд. Видела, как я ушел в себя полностью, как отключился от нее в одну секунду. — Выходи, — сказал я тихо, но так, что по комнате будто прошелся мороз. — Мне нужно сделать звонок. — Марк… — в ее голосе прозвучала обида. — Кто тебе написал? Это… она? — Выходи, — повторил я, уже глядя прямо на нее, и во взгляде не осталось ничего, кроме служебной холодности. — Сейчас же. Она отступила на шаг, потом на второй. Ее лицо пылало, но уже не от страсти, а от ярости и унижения. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Я не смотрел ей вслед. Я уже смотрел на сообщение, и весь мир сузился до этого экрана. До этих слов. До нее. Комната внезапно стала слишком тесной. Я зашагал от стола к окну и обратно, сжав телефон в руке так, что чехол трещал под пальцами. Позвонить. Что я скажу? «Привет, Анфиса, я получил твое сообщение насчет сестры. Что именно ты хотела сказать?». Нет. Это не та история, которую рассказывают по телефону, пока на другом конце кто-то молча слушает, затаив дыхание. Написать. Спросить, как у нее дела? Спросить, все ли в порядке? Слишком лично. Слишком… не по-служебному. Слишком пахнет тем, чего не должно быть между следователем и потерпевшей. Я остановился у окна, упираясь лбом об холодное стекло. За ним горели огни чужого города, который ничего не знал о моей внутренней буре. Она написала. Первой. «Нужно поговорить». И это «нужно» резало по живому. Я был прав, что рано или поздно она сама расскажет мне историю сестры.  Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Быстро, пока не передумал. — «Прилечу завтра под утро. Буду свободен после обеда. Место встречи назначай сама.» Отправил. И бросил телефон на кровать, как раскаленный уголь. Закурил, затягиваясь так, что легкие горели. Смотрел на экран, не отрываясь. Прошло меньше минуты. Экран вспыхнул. — «В 14:00. Тот же адрес, что и во время последнего разговора». Тот же адрес. Где шумел замерзающий Байкал. Где я, нарушив все свои правила, рассказал ей о сестре. О своем провале. О боли, которую ношу годами. Я не сдержал улыбку. Она тронула уголки губ сама собой, против воли. Она помнила. Не только место. Она помнила тот разговор. Мой сухой, скупой на эмоции рассказ, который для меня был исповедью. Я потушил сигарету, все еще глядя на эти строки. И понял, что жду эту встречу с волнением, которое не имело ничего общего со службой.