Путь Ариадны

Моя тень была длинной и уродливой, пожираемая вспышками неоновых вывесок. Я стоял в подворотне напротив этого вертепа, этого проклятого места, где она работала. Холодный металл зажигалки впивался в ладонь. Раз. Два. Три. Щелчок. Огонь не зажигался. Как и я. Внутри все было холодно и пусто. Она вышла не одна. Кристина, ее начальница, поддерживала ее под локоть. Новичок. Еще не обожглась, не научилась пить и улыбаться одновременно. Ее ноги заплетались на проклятых ступенях — врагах всех пьяных посетителей. Я видел, как ее лицо, бледное под слоем косметики, исказилось гримасой тошноты. — Света, держись! — донесся голос Кристины, пронзительный, как визг стекла. — Сейчас будешь дома.  Сердце не дрогнуло. Оно лишь замерло, превратившись в комок льда. Идеальный материал. Слишком молода, слишком глупа, чтобы бояться не тех мужчин. Крашеная блондинка. Серо-голубые глаза, как у той… В них было то же глупое высокомерие, даже сквозь алкогольный туман. Кристина что-то тыкала в ее телефоне, вызывая такси. Потом бросила взгляд на дверь бара — касса, отчетность, вечная суета. Оставила ее одну. Глупая, глупая овца. Я сглотнул. Горло пересохло, словно бежал марафон. Пальцы сами нашли ключ в кармане, нащупали знакомые грани. Не сегодня. Я не планировал сегодня. Просто смотрел. Выбирал. Но вид ее, такой беспомощной, такой… доступной, разжег что-то внутри. Тихое, навязчивое шипение, которое я пытался заглушить все эти месяцы. Оно росло, заполняя пустоту, требуя выхода. Я резко развернулся, зашагал к машине. Сердце забилось часто-часто, как у загнанного зверя. Не думая, действуя на чистом инстинкте, повернул ключ зажигания. Двигатель взревел послушно. Взгляд метнулся по парковке — ни души. — Такси вызывали? — голос прозвучал чужим, нарочито бодрым. Я сам удивился этой легкости. Она подняла на меня мутные глаза. Без мысли, без тени подозрения. Просто кивнула, уткнувшись в экран телефона. — На Ивановскую? — уточнила на всякий случай.  — В заявке указана Ивановская.  Я кивнул на запасной телефон, где светилось поддельное приложение такси. Мои пальцы нервно барабанили по рулю. Скорее. Анфиса могла выйти в любой момент. Или Ржевская.  Скорее. Она что-то пробормотала в ответ и почти рухнула на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Я щелкнул центральным замком. Звук падающих щеколд был слаще любой симфонии. Свет фонарей мельком освещал. Бледная кожа. Эти глаза… Да, очень похоже. Светлые завитки волн у шеи. В паху стало тесно, душно. Я резко кашлянул, пытаясь загнать назад это навязчивое, пульсирующее желание. Первая после долгого перерыва. Первая кукла в этом сезоне. Она склонила голову и, кажется, заснула. Удача. Слепая, безрассудная удача была на моей стороне. Я свернул на знакомую трассу, ведя машину на автопилоте. Руки сами делали свое дело: сняли куртку, раздели до белья. Оно было разномастное, дешевое. Я поморщился. Нет, не идеально. Не та чистота, не тот уровень. Осторожно, стараясь не разбудить, связал ей запястья и натянул то, что припас. То, что ждало своего часа месяцами. Алый шепот на белом. Она что-то пробормотала сквозь сон, когда я выносил ее из машины. Холодный воздух обжег легкие. Снег хрустел под ногами. Она была легкой, почти невесомой. Под скупым светом луны ее кожа отливала фарфором, снежинки таяли на ресницах и цеплялись за красное кружево. Прекрасная. Идеальная. Я опустил ее на снег. Холод обжег ее кожу, и она резко открыла глаза. Опьянение испарилось, уступив место чистому, животному ужасу. Зрачки расширились, полные слез и мольбы, которую нельзя было издать из-за скотча на губах. Она забилась, как пойманная птица, ее тело извивалось на белом полотне снега, едва не сливаясь.  Внутри все заныло, застучало, требуя действия. Да, милая, сопротивляйся. Борись. Она попыталась встать на колени, ее грудь выгнулась, твердые соски упирались в тонкое кружево. Я медленно приблизился. Она замерла, застыв в немом крике. Ее тело затряслось под моим прикосновением к щеке. Слезы текли по вискам, смешиваясь с тушью. Мольба. Всегда одна и та же мольба. Вторая рука скользнула ниже, к резинке алых трусиков. Пальцы нашли влажную теплоту, трогая, исследуя. Она застонала, но не от удовольствия. — Тебе повезло, — прошептал я ей в ухо, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Сегодня я буду нежен. Одним движением я поднял ее. Она была хрупкой, как тростинка. Идеальная кукла. Я прижал ее к шершавой коре дерева и почувствовал, как ее сердце колотилось в унисон моему. Язык скользнул по ее щеке, соленой от слез. Долгожданный вкус. Она дрожала, как в лихорадке. Я стянул трусики, и она не сопротивлялась, парализованная страхом. Алое кружево утонуло в белизне. Совершенство. Я бросил ее обратно в снег. Резко, грубо. Ее крик был приглушен скотчем, но от этого было лишь слаще. Ремень, ширинка… Я грубо вошел в нее, в эту теплую, трепещущую плоть, под ее беззвучные рыки. Двигался резко, яростно, заглушая внутренний вой. А руки… руки сами потянулись к ее шее. Хрупкой, лебединой. Чтобы ощутить последнюю, сокровенную дрожь — долгожданную предсмертную судорогу. Чтобы завершить картину. Чтобы успокоиться, наконец, и снять то невыносимое жужжащее напряжение, снующее под кожей.  Ее шея была такой хрупкой в моих ладонях. Холодной и горящей одновременно. Пульс бился под пальцами — бешеный, испуганный, живой ритм, который вот-вот должен прерваться. Последняя хрупкая снежинка упала ей на ресницу и замерла там, как слеза, которую она уже не могла пролить.