Путь Ариадны

Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным щелчком. Я повернулась, щёлкнула задвижкой, и только тогда позволила ногам подкоситься. Спина медленно сползла по гладкой деревянной поверхности, пока я не осела на пол в прихожей, поджав колени. Тишина. Глубокая, оглушительная тишина моего убежища, нарушаемая только бешеным стуком сердца в ушах. Он мёртв.  Слова отскакивали от стен сознания, не желая складываться в смысл. Толик. Тот, чьё имя годами было синонимом страха, боли, унижения. Чьё присутствие в соседней комнате заставляло меня замирать и не дышать. Он больше не придёт. Не будет хриплым пьяным голосом что-то требовать. Не будет того тяжёлого, пьяного взгляда, скользящего по мне… Он умер. Долго. Мучительно. Облегчения не было. Был… шок. Пустота. Будто вырвали огромный, больной зуб, к боли которого ты уже привык, и теперь во рту зияет странная, непривычная пустота. А потом мысли плавно перетекли к нему. К Марку. К его молчаливому, твёрдому присутствию рядом. К тому, как он встал за моей спиной в той проклятой квартире, словно щит. Как его рука легла на мою спину — не с жалостью, а с поддержкой. С тихой силой, на которую можно было опереться. И к тому моменту в машине. К тому, как я проснулась от его взгляда. Он не будил меня. Он просто… смотрел. И в его обычно холодных, аналитических глазах было нечто неуловимо мягкое… От чего по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, сладкий комок. Я медленно прикоснулась пальцами к губам. Между нами ничего не произошло. Ни одного поцелуя. Ни одного лишнего слова. Но почему-то меня не покидало ощущение, что всё было. Как будто в той темноте, под мерцание уличных фонарей, мы обменялись чем-то гораздо более важным. Чем-то, что не нуждалось в словах или прикосновениях. Он видел меня. Настоящую. Со всей грязью, болью, всей этой чудовищной правдой. И не отвернулся. Не сбежал. Не испугался. Он просто был рядом. Я закрыла глаза, прижав ладони к горящим щекам. Смущение, дикое и щемящее, смешалось с нежным, почти болезненным трепетом. Хмурый майор Одинцов, которого, казалось, ничем не проймёшь… он оказался единственным, кто выдержал всё. Кто оказался крепче моего прошлого. И это было страшнее и прекраснее любой мести. Я резко распахнула дверцу холодильника, схватила гранатовый сок в стеклянной бутылке и принялась жадно пить. Холодная жидкость плавно разлилась по пищеводу. Сама не заметила, как зависимость от колы плавно перешла на гранатовый сок. 

***

Горячая вода журчала, окутывая клубами пара, смывая с кожи пыль и запах смерти. Я стояла с закрытыми глазами, вдавливая пальцы в кожу головы, пытаясь пеной шампуня смыть и воспоминания. Шум воды был оглушительным, единственным звуком в мире. И вдруг — легкое движение. Шторка ванны едва заметно дрогнула и распахнулась. Я не успела среагировать, как что-то шершавое и твердое коснулось моего бедра. Я замерла, ледяной ужас сковал всё тело. Ладонь, грубая и знающая, медленно поползла вверх, к низу живота. С визгом отпрянула к ледяной кафельной стене, сердце колотилось где-то в горле. Сквозь пелену пара на меня смотрели два знакомых до тошноты зеленых глаза. На его губах, обрамленных отросшей щетиной, играла уверенная улыбка. — Олег! — выдохнула, а не выкрикнула, голос сорвался от ужаса. — Малышка, я так скучал… — его голос прозвучал томно, сладко, будто он пришёл на свидание. Его взгляд скользнул по моему обнажённому телу с таким владением, что меня затрясло. Я рванула крюк с полотенцем, накинула его на себя, ощутив, как к горлу подкатывала тошнота от запаха кока-колы. Он пахнет как «вкус красного цвета» — синтетически-сладкий, интенсивный и безошибочно узнаваемый. — Как ты… Тебя же ищут! — выдавила я, прижимаясь спиной к холодной плитке. — Два опера, что под твоими окнами дежурили, куда-то срочно укатили, — он усмехнулся, прислонившись к дверному косяку, будто любуясь спектаклем. — Наблюдение сняли. Видать, дела поинтереснее нашлись. Так что я не удержался… проведать жену. Его взгляд упал на мой живот, и в его глазах вспыхнул странный, болезненный интерес. — Как он? Наш малыш? Может, врачам удалось его спасти? Что-то внутри надломилось. Страх вдруг сменился ледяной, ядовитой яростью. Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Никакого малыша нет, Олег. Я сделала аборт. Твои источники тебе наврали. Выкидыша не было. Я сама пошла и убила твоего ребёнка. Намеренно. Его улыбка сползла с лица, сменяясь сначала непониманием, а затем медленной, чудовищной волной гнева. Его глаза потемнели. — Ты… что? — прошипел он, сделав шаг ко мне. — Я поступила также, как и ты, когда намеренно кончал в меня в тайне, чтобы я забеременела. Хотя сам прекрасно знал, что я не хотела детей на тот момент, — я выдохнула, и в голосе зазвенела давно копившаяся ненависть. Он замер, сжав кулаки. По его лицу пробежала судорога. Горячая вода продолжала бить по спине, намочив полотенце, но я уже не чувствовала её тепла. Только ледяной ужас, сковавший всё тело, когда его пальцы внезапно впились в мою шею. Он двинулся с нечеловеческой скоростью. Один рывок — и моя спина и затылок с глухим стуком ударились о кафель. Голова на мгновение закружилась. Его рука, как удав, сжала горло, вжимая меня в стену. Пар заклубился вокруг его лица, искажая черты, делая его похожим на демона из самого дна ада. — Ты че наделала, дура? — он прошипел так тихо, что это было страшнее любого крика. Его глаза, зеленые и безумные, впились в меня. — Я так хотел этого ребенка! Думал о вас постоянно! Думал, что через время мы будем вместе и… Ты в своем уме?! Я молчала. Воздух был практически перекрыт, слова застряли где-то глубоко внутри. Лишь крепко сжала челюсти, чтобы сдержать надменную улыбку. Мои руки беспомощно повисли вдоль тела. Я могла бы драться, царапаться, но что это изменит? Он был сильнее. Всегда был сильнее. Его пальцы сжимались всё туже. В ушах зазвенело, в глазах поплыли темные пятна. Колени задрожали, предательски подкашиваясь. Синяки, — мелькнула идиотская, отрешенная мысль. На шее останутся синяки… — Я же писал тебе! — его голос сорвался на хриплый шепот, он придвинулся так близко, что я ощущала его огненное дыхание. — Получила письмо? Получила?! Сказал сделать всё, чтобы майор убрал слежку! Чтобы я мог приходить! Чтобы мы могли быть вместе! А ты… что ты сделала?! Страх был таким острым и физическим, что тошнило. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и разорвется. Вся комната поплыла, остались лишь его безумные глаза и неумолимое давление на горло. Я пыталась сделать хоть глоток воздуха, но всё тщетно. Мир сузился до этого душа, до его руки на моей шее, до понимания, что он может убить меня здесь и сейчас. И никто не придёт на помощь. — Думаешь, я не знаю, что ты шашни с ним крутишь? При живом муже! Не стыдно тебе, а?! Ведешь себя как шалава! — его слова ударили, как плеть, больнее, чем его пальцы на шее. — Вспомни, из какого дерьма я тебя вытащил! Если узнаю, что у тебя с ним что-то было… С этими словами он разжал пальцы. Я рухнула на дно ванны, судорожно хватая ртом воздух. Он обжигал легкие, вызывая приступ кашля. Слезы текли по лицу, смешиваясь с водой и пеной. Он нависал надо мной, его фигура заслоняла свет, огромная и угрожающая. — Я следил за тобой. Всегда. Думала, парочка неопытных оперов меня остановят? — его голос был низким, насыщенным ядом. — Я видел, как ты на него смотришь. Мне противно на это смотреть. Ты — моя. Только моя. Запомни. И в болезни, и в здравии… Ты. Моя.  Я не отвечала, просто смотрела на него снизу вверх, дрожа всем телом. Колени подкашивались даже сидя. Страх парализовал волю. Он медленно выпрямился, смотря на меня с холодным презрением. — Завтра пойдешь к нему в кабинет и устроишь там грандиозный скандал, чтобы за тобой убрали слежку! — прокричал он. — Ты поняла?! Я закивала, все еще испепеляя его гневным взглядом.  — Приберись здесь. И приведи себя в порядок. Я ещё вернусь. И мы во всём разберёмся, малыш. Вместе.  Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я сидела на холодном дне ванны, обняв себя за плечи, и не могла перестать трястись. Вода, когда-то горячая, теперь казалась ледяной. Его слова звенели в ушах: «шашни», «шалава», «при живом муже». И самое страшное — «я следил за тобой». Он видел всё. Возможно, видел даже тот момент у квартиры матери... И теперь эта мысль была отвратительнее и страшнее, чем сама угроза. Я сидела, не двигаясь, пока не услышала, как хлопнула входная дверь. Только тогда меня вывернуло. Я упала на колени перед унитазом, и всё, что было внутри, вышло наружу — вместе со слезами, истерикой и диким, животным страхом. Потом, на шатких ногах, я побрела обратно в душ. Вода была уже ледяной. Я снова залезла под струю, хотя была чистой. Дрожащими руками достала из ниши три новых куска мыла. И принялась намыливать кожу, впервые за несколько недель. Снова и снова. Пока она не заныла от скрипа и не покраснела. Промокнув волосы полотенцем, вышла из ванной. Тело всё ещё дрожало, а на шее пылали красные следы от его пальцев. Воздух в квартире казался густым и спёртым, пропитанным его присутствием, его угрозами. Я взяла телефон. Экран холодным стеклом прилип к влажным пальцам. Открыла диалог с Марком. «Симпатичный следак».  Курсор мигал в строке ввода, поддразнивая, торопя, требуя слов. Но каких? «Олег был здесь»? «Он напал на меня»? «Мне страшно, приезжай»? Пальцы застыли. Разум, затуманенный адреналином и слезами, начал выдавать логичные, леденящие душу ответы. Он занят. Он поехал на место преступления. На очередную жертву. На настоящую работу. Он не может бросить всё и сломя голову лететь ко мне. Мы не настолько близки. Я для него кто? Свидетель. Потерпевшая. Возможно, временное помешательство. Не более. А если и приедет… что он сделает? Пожалеет? Обнимет? Посмотрит на меня своими пронзительными серыми глазами с жалостью? От одной этой мысли стало ещё горше, ещё унизительнее. Я сжала телефон так, что стекло затрещало под пальцами. Нет, я должна продолжать играть эту роль. Чтобы он ни о чем не догадался.  К чёрту. К чёрту всё. С резким, яростным движением швырнула телефон на диван. Он отскочил от смятого одеяла и глухо упал между подушек. Я рванула к холодильнику, налила гранатовый сок в стакан, и быстро осушила его.  Вернулась к зал. И тогда меня накрыло. Волна, с которой я больше не могла бороться. Горло сдавили спазмы, и я рухнула на колени рядом с диваном, схватившись за край одеяла. Рыдания вырывались наружу — громкие, некрасивые, надрывные, сотрясающие всё тело. Я плакала от страха, от унижения, от ярости на себя за эту беспомощность. От понимания, что я в ловушке. И тот, кто мог бы помочь, был по ту сторону баррикады.