Путь Ариадны

— Какого хера там посторонние?! На кой черт она позвала эту девку?! На хера нам так много свидетелей?! — взревел Громов, когда я выключил микрофон в руке, отрезая наш фургон от хаоса, творящегося на заводе. Его лицо было багровым. — Ростовецкая с самого начала использовала нас для своих целей! Она к херам сорвала операцию! — Как она могла все знать с самого начала? — задумчиво, почти про себя, произнесла Золотарева, устало выдохнув. Ее взгляд, острый и подозрительный, скользнул по мне. — Ты знал? Я молча прожег ее ледяным взглядом, в котором было все — и презрение, и предупреждение. Она отвела глаза, оставив вопрос висеть в воздухе. — Вот так ни хера себе, Санта-Барбара… — нервно усмехнулся Дорофеев, устало проводя ладонью по лицу. В этот момент телефон в моем кармане завибрировал. На почту пришло письмо. То самое, из частной лаборатории, которое должно было прийти еще в обед. Сердце заколотилось. Я быстро открыл его, пробежался глазами по сухим строчкам и цифрам. И уловил главное: «Вероятность родства: 3.5%. Предполагаемая степень родства: троюродные родственники и/или двоюродный дядя и племянник». Аутосомный тест сработал. Я бегло оглянул салон. И похолодел. — С-сука… — сорвалось с губ. — Что случилось? — тут же спросила Злата, учуяв неладное. Но я уже не слушал. Крепче сжал микрофон, вырвав его из стойки, и включил его. — Анфиса, — произнес я четко и громко, перекрывая начинающийся ропот в фургоне. — Пришел результат экспертизы. Матвей — дальний родственник Власова. Он недавно вышел из фургона. Будь осторожна. В ответ из наушника донеслась лишь свинцовая тишина. Она переваривала информацию. — Глеб! — следом раздался нервный крик Анфисы.  И тогда сквозь тишину донесся знакомый, отработанный звук. Щелчок затвора. Потом — оглушительный выстрел. Испуганный, пронзительный визг Кристины. И учащенное, хриплое дыхание Анфисы. Меня бросило в жар. Я напрягся, прислушиваясь, пытаясь понять, чей был выстрел, но микрофон у меня вырвали. Громов, багровый от ярости, орал в него что-то нечленораздельное. — Злата, вызывай скорую… — бросил я через плечо. — Две бригады.  — Одинцов, что блять происходит?! — взорвался следователь, поворачиваясь ко мне. Слюна брызнула с его губ. — Какая еще на хер экспертиза?! Какого хера Краснов вообще имеет отношение к убийце?! Смотреть на него больше не было сил. Не сказав ни слова, я развернулся, рванул к двери и выпрыгнул из фургона в колючий морозный воздух. Тяжесть табельного в плечевой кобуре была единственным утешением. — Вы че, блять, все с ума посходили?! Куда скатилась операция?! — майор все еще орал из фургона, его голос терялся в завывании ветра. — Какие еще экспертизы и родственники убийц?! — Че встали, как столбы опорные? — крикнул Дорофеев фургону с СОБР. — Живо за ним! Пора задержать этого ублюдка, пока он не перестрелял там всех. Я уже бежал по снегу, не оглядываясь. В ушах стоял гул, а перед глазами — цифра 3.5%. И лицо Матвея, этого улыбчивого гада, который вышел «покурить» и не вернулся. Он был там. С ней. Игра вступила в финальную, смертельную фазу. Я рванул за угол цеха и замер, оценивая обстановку за долю секунды. Глеб Ермаков сидел, спиной прислонившись к колесу белой BMW Кристины, его лицо было бледным, он стонал и сжимал окровавленное бедро. Кристина с дрожащими руками и слезами на глазах пыталась наложить ему импровизированную повязку из своего шарфа. Кто в него стрелял? Но мое внимание приковала другая сцена. Олег Власов медленно приближался к Анфисе с «макарычем» в руках. Теперь понятно, кто стрелял в Ермакова. Нетрудно было догадаться, откуда Власов взял настоящее оружие… Наверняка, «родственник» одолжил для самообороны.  В его глазах плясали отблески уличных фонарей, смешивая животную ярость с чем-то еще, более первобытным и отвратительным — с вожделением. Он наклонился к уху Анфисы, и его шепот, полный ядовитой сладости, донесся до меня: — Я помню, как она стонала. Не от боли, от удовольствия. Как извивалась подо мной, кричала мое имя. Там… в машине. Она была очень даже не против. Анфиса не отпрянула. Она медленно подняла на него взгляд, и я, не видя ее лица, был почти уверен, что на нем застыла не ярость, а нечто более страшное — ледяное, безмолвное бешенство. Ее рука плавно скользнула в сумочку и вынырнула, сжимая черный металл. У меня похолодело в висках. Пистолет. Травмат? Откуда?! Она наставила дуло ему в висок. — Помнишь, как ты учил меня стрелять? — ее голос был низким и хриплым, будто пропущенным через крошку стекла. — Пришло время опробовать мои навыки. Господи, она действительно собиралась это сделать. Хладнокровно. Как палач. — Стащила детскую игрушку из моего сейфа и возомнила себя метким стрелком? — усмехнулся Власов, но его улыбка была натянутой, а в глазах скользила растерянность. Он не ожидал такого. Ответом был резкий, отточенный щелчок снятия с предохранителя. И тут же — оглушительный выстрел. Олег даже не успел дрогнуть. Пуля ударила ему в плечо, и он отшатнулся с подавленным стоном, хватаясь за рану. В его глазах плясали отголоски ярости и… удивления. Он продолжил здоровой рукой удерживать пистолет, но не наставлял его на Анфису. Все еще не хотел ее ранить? — Еще одно слово про мою сестру, — ее голос не дрогнул ни на йоту, — и следующий выстрел разорвет твои яйца. Заодно проведем эксперимент, насколько эта детская игрушка уничтожит твои… — Анфиса, что ты делаешь?! — истерично вскрикнула Кристина сквозь слезы, но Ростовецкая будто не слышала. Она была в другом измерении — измерении мести. — Прошу тебя, поехали! Глебу нужна помощь!  — Ты больная сука! — прохрипел Власов, шагнув назад от нее как от чумы. Она в это время одной рукой набирала что-то в телефоне, не спуская с него пистолета. Потом подняла экран, наведя камеру на его искаженное болью лицо. — Ты хотел ребенка, дорогой? — ее слова падали, как ледяные глыбы, а на губах заиграла издевательская усмешка. — Хочешь взглянуть на своего сына? Нет? А он хочет посмотреть тебе в глаза. Взглянуть на то чудовище, что породило его.  — Какой еще, к черту, сын?! — в его голосе прозвучала дикая растерянность. Она развернула экран в его сторону. — Забыл, с чего все началось? С кого все началось… Узнаёшь в нем ее черты? Власов побледнел, как снег вокруг. Он вглядывался в экран, часто-часто моргая, будто пытаясь стереть кошмар.  Пару минут глухой тишины.  — Достаточно, — раздался из телефона сердитый, молодой голос Никиты. — Я больше не хочу видеть его жалкое лицо. Спасибо, Анфиса. Она убрала телефон, и на ее губах расплылась злобная, торжествующая усмешка. Я смотрел на нее и не мог оторвать взгляд. Я был восхищен ее хладнокровием, ее стальными нервами. Поражен ее жестокой, выверенной местью. И испуган до глубины души тем, во что превратила ее ненависть. Она была прекрасна и ужасна, как ангел-мститель, сошедший с ума. — Ты сумасшедшая… — будто прочел мои мысли Власов. — Клянусь, я еще не встречал таких… — Это говорит тот, у кого фетиш насиловать и душить молодых девчонок? — парировала она. — Тот, на кого точат зуб спецслужбы? Что ты такого натворил, Олег, что за тобой наперегонки гонятся главные ведомства страны? Власов нервно сглотнул.  — Ты че несешь? Какие еще… — А вот и твой родственник пожаловал, — самодовольно усмехнулась она, увидев осторожно приближающегося Матвея. — Может, у него спросишь, про какие спецслужбы я говорю? Он получше меня знает. Краснов удерживал табельное перед собой, на его лице играла смесь испуга и решимости. — Ростовецкая, убери оружие. — Только после тебя, — хладнокровно отчеканила она. — Мне терять нечего. А вот ты уже мертв. Только закопать осталось. — Не неси ерунды. Частное и поддельное расследование Одинцова не имеет никакого отношения к делу. Он использовал тебя, чтобы пробраться к убийце. И у него это получилось. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. В тот момент она не поддавалась ни на какие манипуляции. Она сама была сплошной манипуляцией.  — Это ты украл улики из сейфа при первом обыске квартиры? — вдруг спросила она, и я нервно сглотнул. — Сокрытие улик? Какая это статья, не подскажешь?  Статья 316 УК РФ. Мне и не нужно было слышать ответ Краснова — я и так знал, что это было его рук дело.  Матвей не ответил, но его взгляд — надменный и сердитый сказал все за него. — Ростовецкая… ты слишком много знаешь для красивой и тупой девчонки, — раздался его твердый голос.  — Тему не переводи. Сейчас идет речь о твоем дорогом родственнике… Расскажи ему, кем ты являешься на самом деле? Покажи свое настоящее удостоверение… не из СК… Олег обернулся в сторону Матвея с растерянным, почти детским взглядом. — То, что она говорит… это правда? Позади послышались тяжелые, приглушенные шаги бойцов СОБР. Я резким жестом дал им знак оставаться на позициях. Они замерли, слившись с тенями. А затем указал Дорофееву, чтобы они обошли завод с другой стороны и вели себя тише воды. Еще не время.  Матвей тяжело молчал, его взгляд метался между Анфисой и Олегом. Воздух сгустился до предела, и в той тишине решалась не просто судьба дела, а судьбы всех, кто стоял на этом промерзшем пустыре. Она загнала их в угол. Обоих. И теперь они были как пауки в банке. Блестяще. И безумно. — Дядя... — наконец начал Матвей, и это обращение повисло в воздухе, подтверждая все. — Не слушай ее. Она манипулирует. Олег выдавил из себя хриплый, безумный смешок. Он покачал головой, не веря своим ушам.  — Так это правда? Ты... ты все это время был у них? Как они тебя завербовали?! Как вышли на тебя?! Я же всю жизнь воспитывал тебя для ментовской работы!  В глазах Власова плескалась не просто ярость. Это было нечто глубже — чувство абсолютного, тотального предательства. Единственный человек, которому он, возможно, доверял, оказался врагом. — Я вел дело, — поправил его Матвей, и его голос снова стал гладким и профессиональным, но в нем слышалась стальная хватка. — Твои убийства чуть не сорвали операцию спецслужб. Мне было поручено контролировать ущерб. — Контролировать ущерб? — Анфиса парировала, не опуская пистолет. Ее палец все так же лежал на спусковом крючке. — Позволяя ему убивать снова и снова? Отличный контроль. Идиоты. Вы все просто прикрывали друг друга. — Ты ничего не понимаешь в реальной работе, девочка, — с презрением бросил Краснов. — Я понимаю, что моя сестра мертва! Как и моя коллега, которую он задушил неделю назад! — ее голос впервые сорвался на крик, и от этого стало еще страшнее. — А вы все тут играете в свои шпионские игры! — Заткнись, дура! — взревел Власов. — Последних жертв не было бы, если бы ты не убила моего ребенка! Это ты убийца… Кровь тех девок лежит на твоих руках! — Ты уже большой мальчик, чтобы не перекладывать на меня ответственность за свои поступки, — процедила сквозь зубы Ростовецкая. От ее ледяного тона по спине пробежали мурашки. — Я не хотела иметь ребенка от такого чудовища.  Олег тем временем, схватившись за окровавленное плечо, взглянул на Матвея с нарастающим пониманием и новой, свежей ненавистью. Судя по тому, что в руках Анфисы была пневматика, рана у него была не глубокой и незначительной.  — Ты... ты подставил меня. Сливал им информацию, чтобы они меня поймали с поличным… — Твое хобби… Чуть не сорвало годовую операцию, — невозмутимо произнес Краснов.  Черт возьми. Мысленно я собирал паззл. ФСБ вела свою операцию, Власов был им нужен живым и на свободе. Его поимка по делу маньяка была для них досадной помехой. Матвей саботировал нашу работу, чтобы его «большая рыба» не ушла. А Ростовецкая и ее сестра... они были просто пешками. Их жизни не имели значения в этой большой игре. И сейчас, глядя на нее, с пистолетом в дрожащей, но решительной руке, я видел не просто свидетеля или потерпевшую. Я видел человека, которого система прожевала и выплюнула за ненадобностью. И который теперь предъявлял счет всем им сразу. — Знаешь что? — Олег внезапно заговорил тише, и в его голосе появилась опасная, змеиная усталость. Он смотрел на Матвея. — Мне уже все равно. На тебя, на них, на эту стерву... — он кивнул на Анфису. — Но если я горю, то гореть будем все. Он мельком огляделся, будто выискивая кого-то. Я сделал шаг назад, спрятавшись за толстой балкой.  — Майор! — крикнул он. — Хочешь знать, что я перевозил в тех фурах? Не только трупы, Одинцов. Не только трупы... Это была его последняя карта. Попытка посеять хаос, выторговать себе козырь. Но я видел, как напрягся Матвей. Информация, которой вот-вот готов был поделиться Власов, была настоящей причиной всего этого цирка. И в этот момент Анфиса, не сводящая с Власова глаз, тихо, но четко произнесла: — Говори. Но помни, твой племянник уже достал табельное. Думаешь, он позволит тебе договорить? Власов мне нужен был живым. Этот ублюдок должен дожить до суда.  Все взгляды устремились на Матвея. Его рука с оружием смотрела вниз, но он нервно стиснул корпус пистолета. И выражение его лица говорило о том, что он полностью осознавал выбор, который должен сделать: арестовать дядю или ликвидировать ставшего опасным свидетеля. Я медленно положил руку на рукоять табельного. Поле боя снова изменилось. И теперь на нем было три враждующие стороны: серийный убийца, агент ФСБ и женщина с пистолетом, которой было нечего терять, кроме своей мести. И мне предстояло решить, на чьей я стороне. Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения и вот-вот должен был грянуть выстрел, я вышел из тени. Я не бросился вперед, не закричал. Сделал несколько медленных, твердых шагов, чтобы все меня увидели. Снег хрустел под ботинками в звенящей тишине. — Достаточно, — сказал я, и мой голос, низкий и ровный, прозвучал как удар гонга, призывающий к порядку. И тогда я увидел. Ее спину, напряженную до дрожи, выпрямившуюся при звуке моего голоса. Она медленно, очень медленно обернулась. И когда ее взгляд упал на меня, что-то в ней надломилось. Все ее хладнокровие, стальная броня, которую она с таким трудом выстраивала все эти минуты, рассыпалась в прах. Ее подбородок задрожал. Губы искривились. А на глазах, широко распахнутых, полыхавших адской смесью ярости и отчаяния, выступили слезы. Они заблестели в тусклом свете, делая ее глаза абсолютно беззащитными. В них читался один-единственный немой вопрос: «Где ты был?».  В ее взгляде была вся трехлетняя боль, все муки обмана и вся надежда, которую она, сама того не сознавая, возложила на меня. Пистолет в ее руке все так же был направлен на Власова, но дрожь в ее пальцах выдавала, что контроль вот-вот будет потерян. Она была на грани. И мое появление стало тем якорем, который не дал ей окончательно сорваться в бездну. Я видел, как Матвей оценивающе смотрел на меня, пересчитывая шансы. Видел, как Олег скалился, понимая, что игра входила в новую фазу. Но в тот момент меня волновала лишь она. Одна-единственная девушка в розовой юбке и дурацких белых ботфортах, которая оказалась сильнее всех нас вместе взятых.  Я встретился с ней взглядом и едва заметно кивнул. Я здесь. Держись.  Этот безмолвный диалог длился всего секунду. Но его было достаточно, чтобы все изменить. Она сделала прерывистый вдох, сглотнула ком в горле, и ее пальцы на рукояти пистолета сжались чуть увереннее. Она не опустила оружие. Но и не выстрелила. Просто стояла, дыша, и чувствовала мою поддержку.  И в этот миг, пока вся ее оборванная на пике воля была прикована ко мне, за ее спиной двинулась тень. Это было стремительно и беззвучно, как атака змеи. Матвей, использовав долю секунды ее уязвимости, рванул вперед. Он не просто схватил ее — прижал ее спину к своей груди, а его рука стальной хваткой обвилась вокруг ее горла, перекрывая дыхание. Холодный ствол его табельного с глухим стуком уперся ей в висок. В ее широко распахнутых глазах, еще секунду назад полных слез, мелькнул животный, первобытный ужас. Ужас застигнутой врасплох добычи. Пальцы ее правой руки разжались рефлекторно, от неожиданности и боли, и ее пневмат с глухим стуком упал в снег. И тут же, как стервятник, на упавшую добычу накинулся Власов. Он, стиснув зубы от боли в плече, продолжил удерживать настоящее оружие в руке и одним ловким движением ноги отшвырнул пневмат в сторону, словно тот ничего не весил. На его лице расплылась торжествующая, хищная улыбка. — Ты потерял сноровку, майор, — сипло произнес он, обращаясь ко мне, но глядя на Анфису в захвате у Матвея. — Слишком увлекся игрой в спасителя. Смотри, как твоя маленькая мстительница снова стала тем, кем и была — беспомощной тупой девчонкой. Я застыл, сжимая табельное до хруста костей. Каждая мышца в теле рвалась в бой, но я был парализован. Один неверный шаг — и ее мозги ошпарят ржавые балки. Матвей смотрел на меня поверх ее головы, и в его глазах читалось холодное понимание своего превосходства. Он держал не просто заложницу. Он держал мое слабое место. Анфиса, задыхаясь в его захвате, смотрела на меня. И в ее взгляде уже не было страха. Там была ярость. Ярость на себя, на них, и на меня — за то, что позволил этому случиться.