Путь Ариадны

Стук сердца отдавался громом в ушах. Но страх сжимал его еще туже — колючими, ледяными цепями, которые душили куда сильнее, чем мертвая хватка Матвея. Его локоть впивался в шею, перехватывая дыхание, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Я ненавидела себя. Ярость, горячая и беспощадная, пожирала все остальное. Какого черта я позволила себе отвлечься? Я так долго держала все под контролем. Каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох. Я играла с ними, как с котятами, зная, что пистолет в сумочке — моя последняя, но железная козырная карта. Я заставила Олега признать свое поражение, выставила на свет всю его гниль, подстроила все так, чтобы Матвей признался, кем он являлся на самом деле… Чтобы Власов осознал, что его все предали. Я была на вершине. А теперь... Какого хрена он вообще пришел? Мысль пронзила мозг, острая и ядовитая. Если бы его не было... если бы я не обернулась на этот проклятый, знакомый голос... я бы увидела движение. Услышала шаги. Я бы... я бы... Я потеряла концентрацию. И все рухнуло. Все, чего я добилась за эти три года лжи, ненависти и отчаяния, рассыпалось в прах за одну секунду слабости. А ведь так хорошо держалась... Ствол его пистолета был ледяным на виске. Я чувствовала каждую насечку на спусковом крючке. Олег снова стал хозяином положения. А я снова стала той самой испуганной девчонкой, которой была всегда — в его глазах, в глазах всего мира. Я смотрела на Марка, и ненависть к себе смешивалась с горьким, невыносимым вопросом. Зачем он появился? Чтобы стать свидетелем моего позора? Чтобы я, в самый важный момент своей жизни, оглянулась на него, как глупая школьница? Воздуха не хватало. Темные пятна поплыли перед глазами. Но больнее всего была не физическая боль. Больнее всего было осознание, что я сама все уничтожила. Из-за одного взгляда. Воздух на площадке сгустился, словно перед грозой. — Краснов. Или как там тебя… — голос Марка прозвучал резко, заставляя его взгляд метнуться к нему. — Ты переходишь черту, держишь заложницу. Это уже не операция, а преступление. — Она вооруженная преступница, майор, — парировал Матвей, не ослабляя хватки. Его палец лежал на спусковом крючке. — Оказала сопротивление. Я действую по обстановке. — Сопротивление? — Одинцов фыркнул, делая шаг вперед. Олег тут же навел на него ствол, и Марк остановился. — Она только что не дала тебе застрелить твоего дядю без суда. Кажется, это ты оказал сопротивление правосудию. Олег засмеялся, коротко и ядовито. — О, правосудие заговорило. Скажи, майор, — он небрежно покачал пистолетом, — ты сейчас говоришь это как следователь? Или как ее любовник? В его голосе сквозила та самая мерзкая, самоуверенная насмешка, которая, должно быть, сводила с ума его жертв. Он пытался унизить Марка, свести все к банальной ревности, выбить почву из-под ног. Но он не поддался. — Не превращай всякий разговор в битву за превосходство, Власов, — ответил майор ровно, глядя ему прямо в глаза. — Здесь и сейчас есть только закон. И твои права, которые я, в отличие от некоторых, — он бросил взгляд на Матвея, — намерен соблюдать. От его повелительного тона, граничащего с приказом, побежали мурашки. И взгляд его пронзительных серых глаз — то острый, как меч, то спокойный, как воды во время штиля.  — Права? — Олег фыркнул. — Ты веришь в эту сказку? После всего, что видел? — Я работаю в органах больше тринадцати лет, — его слова прозвучали как удары молота по наковальне. — И прекрасно знаю, когда лгут, а когда говорят правду. А правда в том, что ты конченый психопат, а твой племянник — продажная мразь, прикрывающаяся ксивой. И вам обоим предстоит ответить за все.  Наступила тишина. Его прямой вызов повис в воздухе. Олег перестал ухмыляться. Его лицо стало сосредоточенным и злым. Матвей напрягся, понимая, что игра в тонкие намеки окончена. Майор перевел все в одну простую плоскость: они — преступники, он — следователь. И сейчас ему нужно было выиграть время и не дать им понять, что единственный его козырь — это блеф и надежда, что группа захвата уже на подходе. Я видела, как взгляд Олега скользнул по моим бедрам, и поняла его замысел еще до того, как он сдвинулся с места. Он читал Одинцова как открытую книгу. Видел, что его уверенность — это игра на публику, на тех, кто слушал. — Не бойся, детка, я буду нежен, — с мерзкой, сладковатой издевкой произнес он, делая шаг к мне. Его взгляд на мгновение встретился с Марком, и в нем читалось торжество. Он резко, одним движением, задрал и без того короткую юбку. Я вскрикнула — коротко, подавленно, больше от унижения и ярости, чем от боли. Хруст пластика и микросхем прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Он раздавил микрофон каблуком, оставив на моем бедре лишь клочья скотча и порванные колготки. — Теперь поговорим без лишних ушей, — уверенно заявил Власов, и его голос, лишенный свидетелей, стал еще более низким и опасным. Внутри у меня все оборвалось. Последняя нить, связывающая нас с внешним миром, с поддержкой, с доказательной базой этого беспредела, была перерезана. Теперь мы были в ловушке наедине с двумя озверевшими хищниками. И один из них держал на прицеле меня — ту, ради которой Марк, возможно, был готов переступить через все. Правосудие отступило. Осталась лишь голая, примитивная сила. И Марку предстояло понять, хватит ли у него сил, чтобы спасти меня. Или мы оба умрем здесь, в этой ржавой пустоши, и наше молчание похоронит все их преступления.