Путь Ариадны

Следственный изолятор. На следующий день.

Сквозь запотевшее стекло смотрового окна Власов казался спокойным, почти расслабленным. Врачи подлатали пулевое ранение на плече — ту самую метку, оставленную Анфисой. Но лицо его украшали свежие ссадины — визитная карточка Дорофеева. Капитан сидел напротив, дыша на него тяжелым, насыщенным злобой дыханием. Я вошел в кабинет, где за столом уже сидели Громов и Злата. Воздух был густым, пропитанным вчерашним напряжением и свежей бумажной пылью. — Ну что, герой, — начал Дорофеев, постукивая толстыми пальцами по столу. — Готов рассказывать, как девочек убивал? Власов медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Дорофееву, по Громову, задержался на Злате с неприкрытой гадливостью и наконец уперся в меня. На его губах расползлась знакомая, наглая ухмылка. — С чего бы это? Я бизнесмен. Пострадавший. Меня на собственной свадьбе пытались задержать, а теперь незаконно удерживаете. Мои адвокаты уже… — Твои адвокаты сейчас сами вспоминают, как звали их первую учительницу, — хрипло перебил Дорофеев. — Заткнись и слушай. Я подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя на него сверху вниз, руки в карманах. — Мы нашли твой тайник на складе, Олег Вячеславович, — сказал я ровным, бесцветным голосом. Тот самый, что дала мне Анфиса. — Твои трофеи — студенческие нескольких жертв. Акимова Алина, Жданова Анна, Серебрянникова Наталья, Потапова Елена и… Ростовецкая Алиса. И это еще не все твои жертвы. Припоминаешь? Он не моргнул. Ухмылка стала лишь шире. — Следствие будет долгим, — с сладковатым ядом произнес Власов. — Столько экспертиз, столько нюансов… Кто знает, что может случиться за это время. Бумаги потеряются, свидетели передумают. Всякое бывает… Злата, сидевшая с каменным лицом, резко подняла на него взгляд. — Вы действительно считаете, что можете отшутиться? У нас есть вещественные доказательства с мест преступлений. Ваша ДНК. — Моя? — он фыркнул. — Весь Иркутск знает, каким «образцовым» следствием у вас славится капитан Дорофеев. Кто знает, откуда эти улики на самом деле. Капитан аж побагровел, сжимая кулаки. Громов кашлянул, одернув старшего оперативника. Я медленно вынул руки из карманов и уперся ладонями в стол, наклоняясь к Власову. Наше с ним отражение исказилось на глянцевой поверхности стола.  — Я понимаю, Олег. Ты привык играть в умного. Прятаться за деньгами, связями, чужими спинами. Думаешь, это шахматы, где у тебя все просчитано, — я сделал паузу, глядя ему в глаза. — Будем соревноваться, чье слово острее? Он замер. Ухмылка сползла с его лица, сменившись настороженным, изучающим взглядом. В кабинете повисла тишина. — Твое слово — это шепот в камере, — продолжил я, не отрывая взгляда. — А мое — тридцать восемь томов уголовного дела, которые лягут на стол судье. Это показания твоего племянника, который поет, как соловей, пытаясь спасти свою шкуру. Это показания свидетелей, улики, которые мы уже нашли, и те, что найдем. Ты думаешь, тебя отмажут? Тот, кто тебя прикрывал, уже ищет новую пешку. Ты отработанный материал, Власов. И единственное, что тебе светит — это пожизненное в колонии строгого режима. Где твои деньги и связи ничего не будут стоить. Я заметил, как капля пота выступила у него на виске и медленно поползла вниз. Его уверенность трещала по швам. Он сглотнул, впервые за весь допрос не находя, что сказать. — Допрос окончен, — раздался мой спокойный голос. — Увести. Он еще не был готов рассказывать. Впереди предстояли долгие недели допросов. Конвоир потянул его за локоть. Власов поднялся медленно, с неохотой, его движения были неестественно плавными, как у хищника, знающего, что добыта никуда не денется. У самой двери он остановился, заставив конвоира замереть, и обернулся. Его взгляд уперся в меня. На его губах расползлась плотоядная, откровенно грязная улыбка. Улыбка человека, который хочет дотянуться до самого больного. — Скажи, майор... — произнес он тихим, интимным тоном, будто делился секретом. — Тебе понравилось трахать мою жену? Воздух в кабинете вымер. Дорофеев застыл, Злата резко подняла голову, ее глаза сверкнули. По спине пробежали мурашки, а в висках застучала кровь. Горло пересохло, и я непроизвольно, почти незаметно сглотнул. Но лицо осталось каменной маской безразличия. Ни единой мышцы не дрогнуло. Громов невозмутимо кашлянул в кулак, разрывая напряженную тишину: — Власов, хватит клоунады. Но тот не сводил с меня глаз, его ухмылка стала еще шире. Он поймал мой сдержанный спазм и наслаждался этим. Я медленно, с тяжелым скрипом, сжал челюсть так, что заныли скулы. Не отвечая, проводил его тяжелым, обещающим взглядом. Взглядом, в котором не было ни смущения, ни гнева — лишь ледяная уверенность, что его судьба уже решена. Дверь захлопнулась, унося его ухмылку. В наступившей тишине я продолжил смотреть на металлическую поверхность стола. Адреналин сменялся холодной, методичной яростью. Воздух в моем бывшем кабинете был спертым, пах дешевым кофе и всеобщей усталостью. Мы вошли — Злата, Дорофеев, Смирнов и я. Громов, уже восседая за своим столом, смотрел на нас с видом хозяина, вернувшегося в свои владения после краткого отсутствия. Его взгляд, масляный и довольный, остановился на мне. — Ну что, Одинцов, — начал он, растягивая слова. — Неплохо поработал. Жаль, что ты забыл, что все еще формально в отпуске, — он ухмыльнулся, делая паузу, чтобы все оценили его «остроту». — Так что, выходит, все оперативные решения и успешный итог — заслуга оперативной группы под моим началом. Неловко вышло, Марк Александрович. Я не стал садиться. Подошел к стенду с папками, сделав вид, что искал что-то среди бумаг. Голос мой прозвучал ровно, без тени сомнения. — Не беспокойтесь, товарищ майор. Начальство в Москве, ознакомившись с материалами, поспособствует тому, чтобы в табеле учета за эти дни появилась отметка «исполнение служебных обязанностей в особых условиях», а не «отпуск». Уверен, они оценят, как именно было закрыто дело федерального масштаба. Со всеми нюансами. В кабинете повисла напряженная тишина. Дорофеев хмыкнул, откровенно наслаждаясь тем, как Громов раздраженно потер переносицу. Смирнов тактично изучал узор на линолеуме. И тут, словно желая добить, вступила Злата. Она с вызовом сложила руки на груди, облокотилась о косяк двери, и на ее губах заиграла ядовитая ухмылка. — Ладно, с твоим формальным статусом разберутся, — начала она, глядя на меня в упор. — Сейчас и Ростовецкую пришьют к делу. Она далеко не жертва, Марк. Она — сообщница. Она знала, молчала, вышла за него замуж. Ей наверняка светит срок по 316-й. И ты на это никак не повлияешь. Я сжал челюсти, продолжив перебирать папки. Каждая мышца была напряжена. Но когда я заговорил, голос был холодным и методичным, как на допросе. — Во-первых, — сказал я, не глядя на нее, — ее статус — «потерпевшая» по делу о похищении и покушении на убийство Масленниковым. Это уже многое определяет. Я с видом прокурора отложил одну папку и взял другую. — Во-вторых, явка с повинной. Она добровольно явилась в СК в день задержания Власова и дала подробные показания, которые легли в основу оперативной разработки. — Она три года молчала! — парировала Злата. — В-третьих, — продолжил я, будто не слыша ее, — активное способствование раскрытию преступления. Она согласилась на роль приманки в операции, утвержденной лично полковником Шмелевым. Рискуя жизнью, она вывела преступника на явку с поличным. Без нее у нас не было бы ни признания Краснова, ни выхода на схему с наркотиками. Я, наконец, повернулся к ним, уперев руки в стол. — В-четвертых, мотив. Ее действия были продиктованы не корыстью, а желанием добиться правосудия для сестры, убитой Власовым, в условиях системного сбоя органов, в которые она обращалась и которым не доверяла. Это не оправдывает молчание, но это — мощнейшее смягчающее обстоятельство. Любой судья это учтет. Я посмотрел прямо на Злату. — И, наконец, в-пятых, общественный резонанс. Представьте заголовки: «Жертва подражателя арийского маньяка, потерявшая сестру и помогавшая его обезвредить, получила срок». Общественность и СМИ взбунтуются. Прокуратура и суд этого не допустят. Дело против нее если и возбудят, то исключительно для галочки. Чтобы потом с треском закрыть. В кабинете снова стало тихо настолько, что были слышны приглушенные звуки улицы сквозь закрытые окна. Злата отвернулась, ее ухмылка исчезла, сменившись раздражением. Она все понимала, но не хотела с этим мириться. — Думаешь, я не знаю, что это ты доносила на меня и Анфису? — с презрением бросил я, вонзив убийственный взгляд в ее переносицу. — И чего ты добилась? В конечном итоге я раскрыл это дело по своему намеченному плану. Тебе еще учиться и учиться работать в команде, профайлер.  Последнее слово я выплюнул, как ругательство. Золотарева недовольно поджала губы, но взглянуть на меня так и не посмела.  — Вы все… — я оглянул присутствующих презрительным взглядом. — Не поддержали мое предположение о том, что Матвей связан с убийцей. Угрожали мне, что он свой, а я… Смотрели на меня, как на идиота, когда я рвал жопу, пытаясь найти доказательства. Но я благодарен вам за вашу работу и полученный опыт в этом расследовании. Несмотря на все, через что нам пришлось пройти, мы поймали убийцу.  Громов тяжело вздохнул. — Ладно, хватит эту кашу пережевывать. Одинцов, готовь документы для доклада в Москву. И... хорошая работа. Неофициально. Я кивнул и вышел из кабинета, оставив их разбираться со своей завистью и досадой. Главное было сделано. Я защитил Анфису не на пустыре с пистолетом в руке, а здесь, в кабинете, с помощью параграфов и процессуальных норм. И это была лишь первая битва за ее свободу.

***

Дверь камеры захлопнулась, оставив нас наедине. Матвей сидел с голым торсом на жесткой койке, прислонившись затылком к стене. Его предплечье было намертво забинтовано, но сквозь тугую повязку прорывались едва заметные капли крови. На его лице не было ни страха, ни даже напряжения — только странное, почти будничное спокойствие. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось усталое понимание. — Расслабься, майор, — тихо произнес он. — Допрос уже окончен. Для нас обоих.  Я стоял, сжав папку с его делом до хруста картона. — Мне просто интересно, Краснов. Когда ты понял, что стал тем, кого всю жизнь должен был ловить? Он усмехнулся, но беззлобно. — Я всегда им и был. Просто носил правильную форму. Ты думаешь, твоя работа — это истина в последней инстанции? Искать улики, строить версии? — он покачал головой. — Настоящая работа происходит в тенях. И ради нее приходится пачкаться. — Пачкаться? — мой голос прозвучал резко. — Твоя «грязная работа» стоила жизней девушек. Ты мог его остановить.  — И сорвать операцию, которую готовили два года? — он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул огонек. — Его наркотрафик шел через в Россию и СНГ! Мы выходили на поставщиков из Средней Азии, на обнальщиков в Москве! А ты со своим праведным гневом и маньяком-одиночкой все похерил! В его словах не было оправдания — лишь холодный, циничный отчет. — Так что же теперь? — спросил я с притворным интересом. — Твое начальство поднимет тебя на щит? Герой, проваливший задание? Матвей откинулся на стену, и его лицо снова стало пустым. — Со мной все будет просто, Одинцов. Меня отдерут от дела, как облупившуюся краску. Проведут формальную служебную проверку. Уволят «по собственному» или, в худшем случае, по статье. Чтобы не болтался, — он посмотрел на зарешеченное окно. — Никакой тюрьмы. Никакого громкого суда. Ни тебе пожизненного, ни даже условного срока. Профессиональная смерть. Я для них отработанный материал, который еще и подвел в самый ответственный момент. Моя карьера под прикрытием, да и в целом в органах закончена, мое лицо раскрыто. Я стану козлом отпущения, на которого спишут провал всей операции.  — Кем вы и Власов приходитесь друг другу? — угрюмо спросил я, заранее предугадывая ответ.  — Ты же и так знаешь. К чему эти вопросы… — устало выдохнул он, глядя в потолок. — Ну, если тебе так интересна история нашей семьи, то расскажу, так и быть. Олег двоюродный брат моего отца. Когда дядя выпустился из интерната, моей матери уже не было в живых, а отец держался на последнем издыхании и помер, в конце концов. До появления Олега в моей жизни, я жил с бабушкой.  Так вот почему экспертиза первоначально не выявила родство Матвея и Никиты Пелягина… Троюродные братья — их отцы двоюродные. Обычный тест ДНК ничего не выявит, а вот аутосомный… Матвей бесцельно глядел в потолок на едва покачивающуюся одинокую лампочку. — После смерти отца, Олег полностью взял мое воспитание в свои руки. С малых лет вдалбливал, что я должен пойти учиться на юридический и попасть в следственный комитет. Я слушался его и был благодарен, что он не сдал меня в детдом, где сам провел все детство. Думал, пожалел меня. А по факту оказалось… готовил себе прикрытие за долгие годы. Мы переехали в Иркутск, когда я закончил школу в Самаре. Поступил здесь на юридический. Учился на отлично, был гордостью факультета, получил красный диплом. Старался поддерживать хорошие отношения с преподавателями, чтобы были связи, в случае чего. И связи пригодились. Я подал резюме в СК, меня приняли сразу же. Спустя полгода работы в управлении, на меня вышли люди из службы безопасности и предложили другую должность. Я тогда еще не знал, что это была работа в спецслужбах. Они увидели во мне потенциал для работы под прикрытием. Мои успехи в учебе и службе говорили о том, что я идеальная кандидатура. Уже в процессе вербовки, когда я был «в строю», они вышли на Олега и обнаружили нашу родственную связь. Для них это стало не проблемой, а дополнительным козырем. Они не шантажировали меня, а холодно констатировали, что я идеально подхожу для этой миссии. Мое родство — не помеха, а дополнительный камуфляж. Я буду своим человеком в самом эпицентре. Олег все это время думал, что я простой опер в СК. С тех пор… у меня была фанатичная вера в «большую игру» ФСБ. Это же спецслужбы… вау… Главное ведомство страны. Долг родине, и все такое. Если ты думаешь, что я поддерживал «хобби» дяди, то ошибаешься. Я презирал его за низменные преступления, которые мешали моему большому делу, но был вынужден его защищать по долгу службы. Ну, а дальше ты сам знаешь… Он говорил так, будто читал скучную инструкцию по утилизации.  И тогда я осознал. Матвей был настоящим фанатиком «государственных интересов». Для него операция ФСБ была важнее поимки одного убийцы. Он не саботировал дело — он выполнял приказ более высокого уровня. У него не было личного конфликта, и это делает его более холодным и отстраненным. Он предавал меня и покрывал Олега не потому, что тот дядя, а потому что таков был приказ. Это подчеркивает бездушность системы. Матвей не хороший и не плохой. Он менее глубокий и более плоский — очередной винтик системы. Как и все мы.  В этот момент снаружи послышались резкие, уверенные шаги. Голоса. Громкий, не терпящий возражений баритон перекрывал возмущенный голос Дорофеева. Дверь камеры распахнулась без стука. На пороге стояли трое в строгих гражданских костюмах, но по их осанке, по взглядам было ясно — военные. ФСБ. — Майор Одинцов, — обратился ко мне старший, мужчина лет пятидесяти с каменным лицом. — Мы забираем гражданина Краснова. И все материалы уголовного дела, его касающиеся. Я шагнул вперед, перекрывая им путь к Матвею. — На каком основании? Он задержан по подозрению в пособничестве серийному убийце и сокрытии преступлений. Он проходит по моему делу. — Ваше дело, майор, — его голос был обезличенным и ледяным, — только что пересеклось с материалами операции федерального значения. Гражданин Краснов являлся сотрудником органов государственной безопасности, выполнявшим спецзадание. Все его действия были санкционированы. В груди все закипело. Я видел, как Матвей, не торопясь, поднялся с койки, смотря на эту сцену с отстраненным любопытством. — Санкционированы?! — я не сдержал крика. — Сокрытие улик? Предупреждение маньяка? Вы санкционировали убийства?! Еще несколько девушек погибли, пока он играл в шпиона! Второй агент, молодой и напряженный, положил руку на кобуру. Старший остановил его жестом. — Эмоции — плохой помощник в работе, майор. Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы. Вы и ваша настойчивость похоронили двухлетнюю разработку. Из-за вас тонны наркотиков сейчас благополучно уплыли в другие каналы. Подумайте над этим. Он кивнул своим людям. Те взяли Матвея под локти и вывели из камеры. Тот даже не оглянулся. — Документы, — потребовал старший, протянув руку. Я сжал папку так, что костяшки побелели. Меня захлестнула горячая волна бессильной ярости. Они стояли здесь, эти безликие люди из системы, и их цинизм был страшнее любой ухмылки Власова. Они были не злом. Они были машиной. Которая перемалывала жизни, прикрываясь «государственными интересами». Я молча швырнул папку ему в руки. — Чуть позже мы запросим все дело Власова, так как оно напрямую связано с нашей операцией, — хладно отчеканил мужчина, невозмутимо принял папку, развернулся на пятках и вышел. Я остался один в пустой камере. Дверь была распахнута. Внутри все кричало от несправедливости. Я поймал маньяка, но проиграл войну. И самое ужасное — я понимал, что Матвей был прав. Его не накажут. Система защищает своих. Даже когда они проигрывают. — Пиздец... — вырвалось у меня сдавленным, хриплым шепотом, который прозвучал оглушительно громко в этой бетонной коробке. Я провел ладонью по волосам, с силой натянув кожу на лбу, будто пытался стереть эту картину — спокойное лицо Матвея, безразличные лица фсбешников. Потом провел рукой по лицу, ощутил шершавую щетину и ледяную влагу на лбу. Громко, с надрывом выдохнул, пытаясь вытолкнуть из себя ком ярости, что стоял в горле. Не останавливаясь, я зашагал по камере. Три шага до стены. Резкий разворот. Три шага обратно. Пятки гулко стучали по бетону, отбивая такт мыслям, которые неслись обрывками, криком: они... Они просто пришли и забрали его. Как хозяева. Словно никакого УПК, никаких статей, никаких убийств не существует. Один телефонный звонок — и правосудие превратилось в пыль. Я сжал кулаки и ощутил, как ногти впились в ладони. И ведь он прав, этот ублюдок Краснов. Никакого наказания. Никакого суда. Профессиональная смерть? Да это не смерть, это почетная отставка! Он будет тихо жить где-нибудь на подмосковной даче, вспоминая, как он «служил родине», пока семьи тех девушек до сих пор ищут их глаза на фотографиях. Сердце колотилось где-то в висках, вызывая пульсирующую боль. Я снова провел рукой по лицу, пытаясь стереть ощущение липкой, не смываемой грязи. А мы что? Мы для них пешки. Я, Дорофеев, все мы... Мы тараканы, которые бегают по своему лабиринту, думая, что вершим правосудие. А они сверху смотрят и передвигают нас по доске. Ради интересов. Ради большой игры.  Я остановился посреди камеры, уперевшись взглядом в серую, испещренную надписями стену. Власов — маньяк, монстр. Но он хотя бы был понятен. В нем было человеческое, пусть и извращенное, зло. А это... Это системное, машинное зло. Холодное, бездушное, не оставляющее следов. И самое страшное, что с этим ничего нельзя было сделать. Нельзя написать рапорт, нельзя подать апелляцию. Эта система прогнила насквозь, с самого верха. Она не сломана — она изначально была так построена. Построена на принципе, что человек, жизнь — ничто. Винтик. Пыль. Я закрыл глаза. По спине пробежали мурашки бессилия. И ради чего? Ради чего все это? Рапорт в Москву? Еще одна галочка? Чтобы они там, наверху, тоже кивнули и сказали: «Молодец, Одинцов, дело закрыл, держи новую звездочку на погоны»? Закрыл, блять. Закрыл, чтобы гниль продолжила плодиться под крышкой этого гроба. Я с силой ударил кулаком по стене. Боль резко пронзила костяшки, но была слабым утешением по сравнению с той всепоглощающей горечью и яростью, что пожирали изнутри.  Правосудие? Его не существует. Есть только система. И я — ее часть. И от этого осознания затошнило больше всего.