Путь Ариадны

Время замедлилось, распадаясь на отдельные, огненно-яркие кадры. Олег, раздавивший микрофон. Его торжествующий взгляд. Хватка Матвея на горле Анфисы. И моё собственное бессилие, сжимавшее легкие. Глеб, истекающий кровью у колеса БМВ, хрипел, его лицо теряло последние краски. Ему нужна была помощь. Сейчас. Иначе он умрет здесь, на этом проклятом снегу. Именно в этот миг абсолютного тупика движение на периферии заставило меня резко повернуть голову. Кристина. Она метнулась к открытой двери своей машины, ее движения были резкими, порывистыми от адреналина. Она порылась в бардачке, и когда ее рука вынырнула, у меня на долю секунды перехватило дыхание. В ее пальцах сжимался черный, продолговатый предмет. В полумраке, в состоянии стресса... Это был пистолет. Я поверил. Черт возьми, я поверил. Сердце рвануло в горло со смешанным чувством ужаса и безумной надежды. Она сделала два неуверенных шага вперед, ее ноги подкашивались, будто налитые свинцом. Руки, сжимавшие «оружие», дрожали так, что ствол описывал в воздухе хаотичные восьмерки. — От... отпусти ее, придурок! — ее голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет, в котором было ноль угрозы и море отчаяния. Она целилась в Матвея. Вернее, пыталась целиться. Ее трясло так, что попасть она могла разве что в луну. Матвей на секунду отвлекся, его холодный, оценивающий взгляд скользнул по ней, по дрожащему в ее руках предмету. И я увидел, как в его глазах мелькнуло не напряжение, а... презрительное понимание. Он был профессионалом и видел оружие каждый день. И за долю секунды распознал обман. Это был не пистолет. Слишком легкий, слишком... игрушечный. — Убери эту зажигалку, дура, — прорычал он, не ослабляя хватку на шее Анфисы.  Кристина замерла, ее «атака» иссякла, так и не начавшись. Дрожь в ее руках усилилась, на глаза выступили слезы унижения и осознания собственной беспомощности. Она пыталась стать героиней, а превратилась в посмешище. И этот ее провал, эта жалкая, но отчаянная попытка, стала последней каплей. Она показала всем нам, насколько мы были уязвимы. Матвей был прав. Мы были кучкой истеричек и калек против его выучки и холодной жестокости Олега. — Твоя подруга отбитая дура, — усмехнулся Власов, глядя на Ростовецкую с торжествующим взглядом. — А ты — мое идеальное отражение, детка. Монстр в юбке. Стоит признать, чертовски привлекательный монстр… — Молчи, тварь! Ты не знаешь о ней ничего! — неожиданно для всех прокричала Кристина. — Она три года жила в аду, чтобы добраться до тебя! Мылась до крови, пытаясь смыть твои чертовы прикосновения! Ты думаешь, она получала кайф? Она рыдала у меня на плече после каждой вашей встречи! И теперь я поняла почему… в чем была причина ее поведения! Она — жертва, которая оказалась сильнее тебя! А ты — просто говно, которое сейчас отправят в канализацию! Ее тирада не просто защитила Анфису. Она обесценила его триумф. Олег думал, что нашел родственную душу, а ему показали, что он был всего лишь объектом охоты, а его «гениальность» — плодом чужой боли и силы воли. Это лишило его последних иллюзий. Власов раскатисто рассмеялся в ответ на ее браваду. — Неужто я такой ужасный? Крис, а ты не хочешь рассказать, как клеилась ко мне? Еще тогда… когда вы обе были консуматоршами, и когда ты еще не села на шею Андрею? Я был хорошим клиентом, не так ли? Кристина нахмурилась и бросила ему в лицо: — Твое самомнение как обычно застилает тебе глаза! Это было нашей работой — клеиться к вам, тешить ваше самолюбие и делать всё, чтобы вы заказали еще больше дорогого алкоголя.  — Крис, уезжай, — голос Анфисы прозвучал хрипло, но повелительно, сквозь сжатое Матвеем горло. — Бери Глеба и уезжай отсюда. Сейчас же. — Отсюда никто никуда не уедет, — прорычал Олег, переводя взгляд с Анфисы на Кристину. В его глазах плясали бешеные огоньки. — Все останутся. До конца. Кристина с силой выдохнула, и в ее глазах вспыхнула ярость. — Это же твой друг! Как ты можешь так с ним поступать? Смотри, он истекает кровью! Олег с силой плюнул на снег, оставляя грязное пятно рядом с раненой ногой Глеба. — Друг? — он искаженно усмехнулся. — Друзья не хотят трахнуть твою жену. И в этот момент Глеб, будто сквозь морок боли, пришел в себя. Его глаза, затуманенные шоком, нашли Олега. — Я... любил ее... больше, чем ты сам! — выкрикнул он, и в его голосе была не только боль, но и годы накопленной горечи. — Ты... ты не достоин ее! Олег медленно подошел к нему и с отвратительной, небрежной жестокостью пнул его в раненую ногу. Глеб застонал, скрючившись. — Ты че несешь? Мало тебе одной пули? — Власов угрожающе навис над ним. — Целился бы, попал бы точно в голову. Какого хрена... — его голос взвизгнул от ярости, — какого хрена все вокруг были в курсе, что ты дрочил на мою жену, а?! Вот и все. Сейчас он его прикончит. Мысль пронеслась в моей голове холодной иглой. Я видел, как палец Олега белел на спусковом крючке «Макарыча». Где, блять, группа захвата? Почему они медлят? Но часть меня, холодная и следовательская, понимала: они ждут. Ждут, пока Матвей или Олег проговорятся. Пока не сорвется та самая информация, ради которой ФСБ и затеяла всю эту карусель. Время спрессовалось в один тяжелый, липкий ком. Я видел, как белеют костяшки пальцев Матвея на горле Анфисы. Видел, как ее глаза начали закатываться от нехватки воздуха. Мой собственный пистолет был наведен на него, но мушка плясала перед глазами. Выстрелить? Рикошет, контузия, или, что хуже всего, он рефлекторно сожмет пальцы и сломает ей шею. Промедление смерти подобно. Бежать к нему? Не успею. Адреналин ударил в голову, затуманивая все, кроме одной цели — освободить ее горло. Мозг, привыкший к расчету, отключился. Сработали инстинкты. Я поймал мушку на его правой руке, которая сжимала табельное. Выстрел. Грохот был оглушительным. Пуля, выпущенная с близкой дистанции, насквозь пробила его предплечье. Матвей вскрикнул — не от боли, а от шока, от дикого, животного удивления, что его железная хватка может быть так легко сломлена. Его пальцы рефлекторно разжались. Анфиса, освобожденная, рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух, давясь кашлем. Матвей, схватившись за простреленное предплечье, из которого хлестала кровь, инстинктивно разжал другую руку. Табельный пистолет с глухим стуком упал в снег. Отлично. В него еще ни разу не стреляли. Какого-то зеленого агента послали спецслужбы.  И тут же, как из-под земли, вынырнула Кристина. В ее глазах горела та самая ярость, что секунду назад делала ее беспомощной. Она подскочила, подобрала оружие и, срывающимся от ненависти голосом, крикнула: — Не двигаться, ублюдок! Она целилась в него, и теперь ее руки почти не дрожали. Я был уже рядом. Матвей, обезумев от боли и ярости, попытался нанести удар здоровой рукой. Грязный, нескоординированный взмах. Я уклонился, ловя его руку на себя, и с силой вдавил пальцы в его кровоточащую рану. Он застонал, его тело скрутилось от шока. Я притянул его к себе, приставив ствол своего пистолета к переносице. Запах пороха, крови и его пота ударил в нос. — Рассказывай, — прошипел я ему прямо в ухо, голос был низким и звериным, не оставляющим места для споров. — Пока я считаю до трех. Что Власов перевозит в фурах? Один... Он пытался вырваться, но моя хватка и боль в ране парализовали его. — ...Два... — Наркота! — его голос сорвался на визгливый крик, продиктованный страхом и болью. — Мефедрон! В ящиках с двойным дном! Менты в доле! Все! Все, блять! Это все, что я знаю! — На кой хер ФСБ сдался барыга? — с сомнением процедил я, надавливая на рану еще сильнее.  — Масштаб большой! Сбывал в Москву и Питер. Там через Беларусь и в Европу. В Казахстан через Барнаул и в Китай через Благовещенск! Всё СНГ в деле. Пути налажены. Все это время мы выходили на его сообщников!  Его признание, вырванное болью и страхом, повисло в морозном воздухе. Кристина, бледная как полотно, все еще держала пистолет, дрожащими руками наставив его на Краснова. Анфиса сидела на снегу, обхватив свое горло, в ее глазах стояла пустота, в которой плескалась целая вселенная боли. А Олег... Олег смотрел на все это, и по его лицу расползалась та самая, мерзкая, самоуверенная ухмылка. И тогда он заговорил. Его голос был тихим, интимным, словно он делился со мной каким-то грязным секретом, предназначенным только для нас двоих. — А я ведь знал, что ты ее трахаешь, — начал он, и его глаза блеснули отвратительным огоньком.  Поразительно. Его племянник только что сдал его с потрохами. Выдал всю схему, налаженную годами. Его жена загнала его в тупик, вынудив из него признание. А он… озабочен лишь тем, что мы с Анфисой переспали. Что его куклу… Его идеальную куклу, словно вещь, трогал кто-то другой… — Я представлял это... пока душил тех девчонок. Они все были с ее лицом... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и его грязный взгляд скользнул по Анфисе. — Особенно твоя сестренка. Она так похоже хрипела... Была такой пластичной, податливой, так сладко стонала… Та малышка была лучше тебя… да. До сих пор помню ее сладковатый запах. До сих пор вспоминаю…  Я даже не слышал, что он говорил дальше. Что-то внутри меня щелкнуло. Треснуло. Разрушилось.  Это был не гнев. Гнев — это что-то горячее, огненное. То, что поднялось из глубины моего существа, было холодным, тяжелым и абсолютным. Холодной яростью, которую я копил все эти месяцы. За каждую жизнь, которую он отнял. За каждую слезу Анфисы. За попранную справедливость и за то, что этот ублюдок посмел прикоснуться к ее памяти, к памяти ее сестры своим гнилым языком. Не помню, как оказался рядом с ним. Я не бежал. Просто возник перед ним, как призрак возмездия. Рука сама сжалась в кулак и с силой, вобравшей в себя всю ненависть, врезалась ему в лицо. Я услышал глухой хруст и почувствовал, как его ухмылка распалась под моими костяшками. Он с грохотом рухнул в снег, и я был уже на нем. Он не сопротивлялся, будто наслаждался избиением. Я не бил его как соперника. Бил его как убийцу, психопата. Как вещь. Второй удар. Третий. Кровь заалела на белом снегу, все как он любил. И это зрелище не вызывало отвращения. Оно было... правильным. И тут я остановился. Дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. Костяшки на руках были содраны в кровь, по губе текло — я, должно быть, прикусил ее сам, не чувствуя боли. Поднялся с него, с этой трясущейся, хрипящей груды плоти. И в этот момент понял. Понял, что остановился не потому, что меня кто-то дернул за руку. Я остановился сам. Потому что я — не он. Потому что я — закон. И мое дело — не казнить, а предать казни по закону. Мой взгляд сам нашел Анфису. Она все так же сидела на снегу. Но в ее глазах не было ни страха, ни шока, ни благодарности. В них было ледяное, безмолвное удовлетворение. Словно это избиение было не вспышкой моей ярости, а закономерным финалом ее плана. Еще одной фазой казни. Я отвел взгляд и ощутил, как по спине пробежал холодок. А после крикнул в сторону замаскированных в лесу оперативников, голосом, сиплым от напряжения, но полным неоспоримой власти: — Взять его!  Как по волшебству, из темноты ринулись тени в черной форме. Бойцы СОБРа, замаскированные меж деревьев и послушно ожидающие приказа, обрушились на них. Олега и Матвея с силой прижали к снегу, скрутив руки за спину стальными браслетами. Я отступил на шаг, переводя дух. Дело было сделано. Правда, уродливая и кровавая, была вырвана наружу. Ценой пули, крови и навсегда изменившейся жизни одного человека, который сидел на снегу и смотрел на меня.  Подошел к Олегу, которого два оперативника прижали к мерзлой заснеженной земле. Из носа и изо рта струилась кровь. Он харкался ею, рисуя на снегу свои последние кровавые мазки. Его руки были грубо заломлены за спину стальными браслетами.  Прочистил горло. Голос прозвучал хрипло, но абсолютно четко, как и на сотнях других задержаний, но с горечью на этот раз лично для меня: — Гражданин Власов Олег Вячеславович, вы задержаны по подозрению в совершении ряда особо тяжких преступлений, предусмотренных статьями 105, 131, 132 Уголовного кодекса Российской Федерации — убийство, изнасилование, насильственные действия сексуального характера... а также статьей 228.1 — сбыт и распространение наркотических средств в особо крупном размере. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Из тени фургона медленно вышел Громов. Майор подошел, его лицо было невозмутимым. Он остановился передо мной и несколько раз, не спеша, похлопал в ладоши. То ли саркастически, то ли с искренним, холодным уважением. — Поздравляю, майор, — произнес он безразличным тоном. — Дело почти закрыто. Жаль, что некоторые нити так и остались... не распутанными. Он имел в виду своих «ментов в доле». Но сейчас это уже не имело значения. Я повернулся к Анфисе, которая, дрожа, сидела на снегу. Главное, что она была жива. А распутывать этот клубок предательств и коррупции будут уже спецслужбы. В глазах Власова сверкнул опасный огонёк. — Вы пожалеете об этом! Вы еще не знаете, какие у меня связи! Все схвачено и продумано на десять шагов вперед! Он попытался дернуться, но капитан Дорофеев, не меняясь в лице, грубо поставил ботинок ему на голову, вжимая щеку в кровавый снег. — Ты у меня после слоника по-другому заговоришь, — процедил он сквозь зубы, беззлобно, с какой-то даже хозяйственной усталостью. В наступившей тишине шаги прозвучали отчетливо. Злата, все это время стоявшая в стороне, уверенно подошла к Олегу. Ее движения были выверенными, почти хирургическими. Не говоря ни слова, она закатала рукав его куртки, обнажив запястье. На смуглой коже правой руки проступил старый, уродливый опечаток прошлого.  — Ожог. Как и было в показаниях последней жертвы. Все сходится. Это он, — хмуро констатировала она, отходя в сторону. И тут ее взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по мне, а затем по Анфисе. Всего на секунду. Но в нем было все — профессиональное удовлетворение, едкая обида и безмолвное обвинение: смотрите, кто здесь нашел настоящие улики, пока вы двое играли в опасные чувства. Она развернулась и отошла к машине, оставив в воздухе висеть горьковатый привкус ее правоты. Я подошел к Анфисе, все еще сидящей на снегу, и протянул руку с окровавленными костяшками. Она молча позволила помочь себе подняться. Я оглядел ее лицо — бледное, в царапинах, с синяком, уже проступающим на виске. Глаза, огромные и пустые, смотрели куда-то сквозь меня. Рука сама потянулась поправить сбившиеся волосы, стряхнуть с ее плеча снег. Но я сдержал порыв, опустив руку вдоль тела. Любой жест, любая тень участия сейчас были бы на виду. У Дорофеева, у бойцов, у Златы.  — Тебе нужен врач, — сказал я голосом, лишенным всяких интонаций, констатируя факт. Только факт. Она лишь медленно покачала головой, обхватив себя за плечи, и отвела взгляд в сторону уводимого Олега. И в этой ее тишине было больше вопросов, чем во всех криках Власова. Кристина, вся в слезах и дрожащими руками, беспомощно металась рядом с Глебом, пока фельдшеры ловко укладывали его на носилки. Лицо юриста было землистым, губы бескровными, но в глазах тлела искра — не то боли, не то осознания всей глубины предательства. — Я с тобой! — выдохнула Кристина, хватая его за руку, и пошла рядом, не оглядываясь на Анфису, на меня, на весь этот кошмар. Второй фельдшер, молодой парень с усталым лицом, приблизился к Анфисе. — Вам тоже нужно в больницу, осмотреть ушибы, — мягко, но настойчиво сказал он. Она кивнула, беззвучно, и поплелась за ним, закутавшись в свое легкое, не по сезону, пальто. Казалось, она хотела поскорее уйти из этого места. Предложи я ей в тот момент поехать в СИЗО, она бы не отказалась. Не оглянулась ни разу. Ее спина, прямая и неестественно напряженная, говорила красноречивее любых слов — она отгораживалась. От всего. Власова и Краснова уже затолкали в служебные машины. Дорофеев, тяжело дыша, отдавал распоряжения операм. Злата, демонстративно не глядя в мою сторону, что-то писала в планшете, ее профиль был остер и холоден. Смирнов уже заполнял какие-то бумаги.  И вдруг наступила тишина. Машины с воем уехали, люди разошлись. Я остался один посреди промерзшего пустыря. Снег был измят, истерзан шинами и сапогами, кое-где проступали алые пятна — кровь Глеба, Олега и Матвея. В воздухе висел едкий шлейф выхлопных газов, пороха и чего-то еще — человеческого страха, горя, злобы. Я провел рукой по лицу. Усталость накатывала тяжелой, липкой волной. Дело закрыто. Маньяк пойман. Сообщник обезврежен. Идеальный результат. Карьера спасена, можно отчитываться перед Москвой. Но внутри — пустота, выжженная земля. «Все схвачено и продумано на десять шагов вперед». Слова Власова, брошенные в лицо, отдавались в ушах назойливым эхом. Он не блефовал. Эта спесь, эта уверенность... За ним стояла система. Система, в которой Матвей Краснов был не неудачным оперативником, а агентом ФСБ. Система, готовая закрывать глаза на трупы ради «больших дел». И мы, СК, были для них лишь досадной помехой, которую удалось нейтрализовать. Я посмотрел на темный силуэт завода, на ржавые балки, упирающиеся в свинцовое небо. Здесь Анфиса, которая три года носила в себе эту боль, эту ненависть. Играла роль, лгала, шла на страшный риск, став приманкой. Я помог ей встать. И не посмел дотронуться. Следователь и потерпевшая. Протокол и человечность. Где была та грань, которую я готов переступить? Или уже переступил, позволив себе чувствовать больше, чем должен? Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие. Дело не закрыто. Оно только началось. Поймать исполнителя — это лишь срезать верхний слой торта. Настоящая битва ждала впереди. Битва с теми, кто прикрывал Власова. С теми, для кого человеческие жизни — разменная монета. Я повернулся и пошел к фургону, где Дорофеев и Смирнов ждали меня. Шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Впереди был рапорт, допросы, объяснения с Громовым, Шмелёвым и Москвой.