Мышка Темного Лорда

Патриция — или, как её упрямо называла мама, «Патти», несмотря на все ее возмущения, что она Патриция, Патриция, а не Патти, — поправила одежду и взяла консиллер, тайком вытащенный из маминой косметички, чтобы скрыть желтеющий синяк на щеке, повторяющий форму ладони, и, глядя в зеркало, начала осторожно вбивать холодный крем кончиками пальцев, сначала почти не касаясь кожи, потому что щёка всё ещё побаливала, но потом всё-таки нажала сильнее, стиснув губы, потому что след должен был исчезнуть, даже если от такого сильного нажатия становилось больновато. У неё всё всегда заживало быстрее, чем у других, и этот синяк тоже: ещё вчера он тёмным и почти чёрным, а сегодня он уже стал жёлтым. Раньше Патти думала, что это просто особенность её организма, но теперь понимала, что это потому, что она волшебница! Но на всякий случай она всё равно замазывала его, если вдруг он не успеет исчезнуть к тому времени, как она поедет в новую школу для волшебников, как она. Патти понимала, что если кто-то в Хогвартсе заметит синяк, то будут вопросы, взгляды, сочувствие, а потом это всё каким-то образом дойдёт до мамы — всегда доходит — и мама узнает, что Патти не смогла скрыть след и она очень-очень сильно разозлиться и… и… поэтому она не хотела чтобы хоть кто-то знал об этом. Патти хотела быть просто обычной девочкой-волшебницей! Такой, у которой будут настоящие друзья, которые сядут рядом за завтраком, будут делиться сладостями и звать её с собой, а не делать вид, будто её не существует. Она мечтала, что с ней будут смеяться вместе, а не над ней, что про неё перестанут шептаться за спиной и показывать пальцем. Патти не хотела, чтобы её снова называли нищенкой, зубрилой или странной девчонкой, как в ее школах школе. Это не было ее виной, что она была намного умнее всех своих сверстников! Патти пошла в школу совсем маленькой, в пять лет, и почти сразу оказалось, что она всё понимает быстрее других. Её сначала пересадили к старшим, потом ещё раз, а потом и вовсе перевели в другую, лучшую школу, и там она перепрыгнула сразу через несколько классов и оказалась среди ребят, которые были гораздо старше неё. В школе из-за этого было столько суеты: её водили по разным кабинетам, просили решать задания, что-то записывали в тетради и говорили про неё тихими, взволнованными голосами, словно она была чем-то особенным. Она и была! Патти всегда всё запоминала и училась быстрее других, умела логически рассуждать, задавала слишком умные вопросы и подмечала то, на что другие дети не обращали внимания. И, как бы странно это ни звучало, ей всегда казалось, будто она не учит что-то новое, а скорее вспоминает. Она была благодарна, что родилась такой умной, но… но! Она хотела, нуждалась в том, чтобы в Хогвартсе было по-другому. Там её должны, обязаны были принять такой, какая она есть! Больше никаких обзывательств и издевательств, она была бы свободно от этого! Патти была бы такой же, как все остальные волшебники… нуу, кроме мальчика со шрамом. Он был самым лучшим волшебником на свете и она подружилась бы с ним, с самым любимым героем ее сновидений, примером подражания, который спас и подружился с девочкой, похожей на Патти, и прошел через сколько трудностей, но не сдался, поэтому Патти тоже никогда не сдавалась! Патти с самого детства снились странные, слишком яркие сны про мальчика из коморки. В них были движущиеся лестницы, огромный замок, говорящие портреты и два мальчика с девочкой, проходящие разные испытания. Раньше она была уверена, что это просто фантазия, что её мозг придумывает всё это, как и положено детям. Она даже иногда стеснялась этих снов и никому про них не рассказывала. Но потом пришло письмо. Настоящее. Из Хогвартса. А потом пришел профессор мистер Дамблдор и показал Аллею из ее снов, но только в жизни переулок был намного лучше! И вдруг всё, что казалось ей выдумкой, стало слишком совпадать с реальностью, а значит, Он тоже учился там. Тот самый мальчик из её снов. И кучерявая девочка, и рыжеватый мальчик с веснушками, и пухленьких стеснительный мальчик, и… и многие другие! Это было так классно, и Патти не могла этого дождаться. Она сегодня встретит всех своих любимых героев! Она широко улыбнулась во весь рот, не обращая внимания на боль в щеках. Хогвартс, жди меня!

***

Патти подпрыгнула на носочках, едва удерживая себя на месте, и снова пригладила края своего пальто, которое было ей чуть великовато, его ей купили с расчётом, чтобы хватило на несколько лет. Ткань была потёртой, местами залоснённой, но мама тщательно вычистила её утром, и Патти старалась не прижиматься ни к чему, чтобы не испортить вид. Под ним была простая тёмная юбка и лучший ее свитер, связанный из немного колючей шерсти, который мама уже не раз шила заново. Ее старые ботинки скрипели при каждом шаге, начищенные сегодня до блеска. Она так сильно ждала этого дня, что всё внутри у неё подпрыгивало вместе с ней. Патти уже представляла, как увидит своего мальчика со шрамом, как скажет ему что-нибудь доброе и важное, как он ее обнимет, и они быстро подружатся. Она зарделась, засунула руки в карманы и от волнения снова подпрыгнула на носочках. — Прекрати, — резко произнесла мама, поджав губы. — Ты позоришь меня. Патти тут же замерла и опустила глаза, чувствуя, как внутри что-то сжалось. — Прости, — пробормотала она. Мама — Катрина — возвышалась над ней, как Халк, с усталым, заострённым лицом и туго зачёсанными назад тёмными волосами, собранными в строгий пучок. На ней было узкое пальто, которое когда-то выглядело прилично, но теперь выдавало их бедность потёртыми рукавами и пришитыми заново пуговицами. Мама лишь сухо кивнула и снова уткнулась взглядом в бумажку, как будто Патти рядом и не было. Она сжимала в одной руке билет на «Хогвартс-Экспресс», а в другой держала чемодан Патти. Она выпрямила спину во весь рост, стараясь не ёрзать и не мешать маме разобраться, как им вообще нужно попасть на эту платформу, которой не было ни на одной табличке. Они уже прошли вдоль всего перрона несколько раз, останавливались у табличек, снова и снова проверяли номера, даже спрашивали у спешащих взрослых и у дежурного в форме, но везде был один и тот же ответ: здесь есть только девятая и десятая платформы. Между ними тянулась обычная кирпичная стена, такая же, как и все остальные на вокзале, ничем не примечательная и совсем не похожая на вход куда-то важное. Патти украдкой поглядывала на неё, стараясь, чтобы мама этого не заметила. Её не покидало странное чувство, будто именно за этой самой обычной стеной и прячется её поезд. Патти почти всегда доверяла своей интуиции, ведь она редко её подводила. Конечно, бывали осечки… например, когда однажды она решила, что учительница добрая и можно рассказать ей правду, или когда подумала, что одноклассники зовут её играть не из насмешки, а по-настоящему. Да и мистер Дамблдор что-то на этот счёт говорил, разве нет? Она почти не слышала его, так была ошарашена, что все ее фантазии были взаправду. Патти посмотрела вниз на свои ботинки и сжала кулаки, пытаясь решиться сказать маме о своих догадках. В конце-то концов ее герой смог бы это сказать, он всегда доверял своей интуиции, и она никогда его не подводила! Патриция мысленно кивнула самой себе и подняла глаза на маму, которая уже начинала сердиться из-за всей этой путаницы. — М… мам? — тихо сказала она. — Мне кажется… — Патти запнулась и снова взглянула на стену между платформами. — Мне кажется, наш поезд там. Она неловко показала пальцем на кирпичи. Мама даже не сразу на неё посмотрела. — Он за стеной… — она замялась — я… я вспомнила, что мистер Дамблдор мне что-то говорил об этом. Мама резко повернулась к ней. Лицо её стало ещё жёстче, а губы сжались в тонкую линию, будто она изо всех сил старалась не сорваться прямо здесь, среди людей. — Тогда почему ты не сказала это с самого начала?! — рявкнула она, наклоняясь к Патти. — Глупая девчонка! Катрина резко стиснула её руку — так сильно, что пальцы Патти тут же заныли — и потащила её вперёд, к кирпичной стене. Каблуки матери громко стучали по полу, и Патти пришлось почти бежать, чтобы не упасть и не отстать, спотыкаясь о собственные ботинки. У самой стены мама вдруг остановилась и так же резко отпустила её. Патти пошатнулась и едва удержалась на ногах. Чемодан с глухим стуком оказался у её ног. Катрина наклонилась к ней, и её лицо оказалось совсем близко. Оно было холодным, жёстким и без тени тепла к своей дочери. — Лучше тебе не возвращаться домой на зимние каникулы, — процедила она. — Тебя всё равно никто не будет ждать. Патти кивнула, хотя горло сжалось так, что сказать что-нибудь вслух она всё равно не смогла бы. Она просто стояла, сжимая ручку чемодана обеими руками, и смотрела на серые кирпичи перед собой. Мама уже отвернулась, будто всё, что нужно было сказать, она сказала, и Патти вдруг почувствовала себя очень маленькой и очень одинокой посреди огромного, шумного вокзала. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то звал детей по именам, но никто не смотрел на неё. Патриция глубоко вдохнула. Если она сейчас заплачет, всё станет только хуже. Она опять напомнила себе о своем герое, которому было еще хуже, чем ей, но он всегда шёл вперёд, даже когда было страшно. Намного страшнее, чем ей. Патти крепче перехватила чемодан и, сдерживая слезы одной лишь силой воли, пошла прямо на кирпичи, где ее ждали все будущие друзья. Ее ждала лучшая жизнь, намного лучше, чем эта. Поверьте ей! Она зажмурилась, прошла сквозь стену и с надеждой открыла глаза, ожидая… Патти ахнула. Вот это да! Перед ней тянулся длинный, шумный перрон, залитый тёплым светом, а рядом стоял огромный алый поезд, совсем не похожий на серые и скучные поезда, которые она видела ранее. Его блестящие борта отражали огни, словно были отполированы до зеркального блеска, а из трубы лениво вырывался пар, окутывая всё вокруг мягкой белой дымкой. Вокруг неё были дети — такие же, как она, — с чемоданами и клетками с животными. Кто-то смеялся, кто-то звал родителей, кто-то спорил, в какой вагон идти. Всё было шумно, живо и… точно так, как она представляла. Патти приглядывалась к клеткам вокруг и всё больше замечала, что почти у каждого была птица. Белые, серые, пятнистые птицы сидели на жердочках, моргали большими или маленькими глазами и иногда тихо ухали, будто переговаривались друг с другом. Некоторые дети разговаривали с ними, гладили прутья клеток и шептали имена. Патти невольно замедлила шаг и опустила голову, глядя на свой пустой чемодан без всякой клетки сверху. Она тоже хотела компаньона и обязательно белую сову, такую же, как в её снах, Патти уже даже придумала ей имя — «Хелди». Но она знала, что это всего лишь мечта, ведь у них с мамой не было лишних денег даже на тёплые вещи, не то что на волшебную птицу. Мистер Дамблдор предлагал купить ей сову за свой счёт, и ей ужасно хотелось согласиться, но она не решилась, ведь он и так уже столько для неё сделал: повел её в кафе и купил всякие мелочи, которые не входили в его должностные обязанности. Она невольно дотронулась до браслета, первого подарок в ее жизни самого лучшего браслета в ее жизни, который в холодные ночи согревал её, не давая замерзнуть, а когда вокруг становилось темно, по его поверхности загорались крошечные огоньки, как маленькие мигающие звездочки. Они не резали глаза и не мешали спать, а наоборот, делали темноту не такой страшной. Иногда Патриция лежала и смотрела на них, пока они медленно переливались, и ей казалось, что все не так плохо, как кажется. Она была очень, очень благодарна мистеру Дамблдору за тот день — за самый лучший день в её жизни. Ей казалось, что она будет помнить этот день всегда: как он вёл её за руку, как покупал ей мороженое, как смеялся вместе с ней и как смотрел на неё так по-доброму, будто она была важна сама по себе. Никто раньше не делал для неё столько просто потому, что хотел. Патриция знала, что никогда этого не забудет, никогда-никогда. И однажды, когда мистер Дамблдор станет немощным стариком, она обязательно поможет ему всем, чем сможет, как и он помог ей. Может, когда Патриция станет богатой леди, она даже купит ему большущий дом с садом, где он будет гулять и пить чай на солнце… или волшебную машину, самую красивую и удобную. Патриция улыбнулась этой мысли и тихонько хихикнула, представляя, как он удивится. Она так погрузилась в эти мечты, что не заметила, куда идёт, и вдруг налетела на кого-то, больно ударившись плечом и упав всем телом на него. — Ой! — вырвалось у неё. Рядом кто-то раздраженно зашипел, и Патриция подняла глаза туда, откуда донёсся звук и увидела, что она упала на мальчика, на самого красивого мальчика из всех, кого Патти когда-либо видела. Его лицо оказалось совсем близко, почти прямо перед её глазами, и Патти вдруг забыла, как дышать. Какой красавчик! Сначала Патти заметила его волосы, они были тёмные и аккуратно зачёсанные назад так, что ни одной пряди не выбивалось, а уже потом, когда она опустила взгляд, она поняла, что его лицо было таким красивым, что Патти сначала даже не поняла, что именно в нём больше всего так притягивает ее. У него был ровный, аккуратный нос и гладкая, светлая кожа без единого пятнышка, будто его лицо всегда было идеально вымыто и ухожено. Губы — чуть пухловатые и чётко очерченные — казались чуть изогнутыми, и даже когда он не улыбался, в них всё равно оставался едва заметный намёк на улыбку, и это делало ещё более красивее. Высокие скулы придавали ему благородный и серьёзный вид, чем у других мальчишек, и от этого он казался старше, хотя Патти понимала, что он примерно её ровесник. А темные брови были ровные и аккуратные и подчёркивали его красивые, темные глаза, делая взгляд ещё более выразительным. Он казался ей почти нереальным, как принц из книжек, только настоящий. Патти еще пристальнее пригляделась к его глазам и только тогда поняла, что он смотрит на неё прямо в упор. Патти застыла на месте, и ей стало так жарко, будто кто-то открыл рядом печку, и она почувствовала, как у неё моментально краснеют щёки, уши и даже шея. Мальчик открыл свой красивый рот, и у Патти сразу же участился пульс, и когда он заговорил, ее сердце забилось ещё сильнее, но уже совсем по другой причине. — Насмотрелась? — процедил он, и в его речи проступил грубоватый кокни, мгновенно разрушивший всё очарование. — А теперь слезай. Патти вздрогнула и поспешно вскочила, едва не споткнувшись и, торопливо вытерев вспотевшие ладони о край пальто, неловко протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Но мальчик проигнорировал ее, поднялся сам и, отряхнувшись одним резким, отточенным движением, поспешил прочь, лишь скользнув по ней холодным, неприветливым взглядом. А Патти так и осталась стоять с вытянутой рукой, чувствуя себя полной дурой. Только через секунду она отмерла и, подхватив свой чемодан, поспешила к своему вагону с табличкой «1 курс», стараясь не думать о холодном взгляде, который всё ещё будто жёг ей лицо. В тамбуре она попыталась втащить чемодан на ступеньку, но тот оказался тяжелее, чем она ожидала: застрял и перекосился, и Патти едва не потеряла равновесие. — Давай помогу — вдруг раздался сбоку чей-то хриплый голос и проходивший мимо мальчишка легко подхватил её чемодан, словно тот ничего не весил, и поставил его на ступеньку вагона. Патти успела лишь пробормотать что-то вроде благодарности, прежде чем он ушёл, коротко кивнув ей на прощание. Она неловко стояла в проходе своего вагона, когда машинист объявил, что «Хогвартс-экспресс» отъезжает через минуту. Патти поспешно отступила в сторону, чтобы не мешать другим, и, прижимая к себе чемодан, растерянно огляделась, не зная, куда теперь идти и что делать дальше. Встреча с этим красивым, неприветливым мальчиком всё ещё не отпускала ее, оставляя Патти потерянной и сбитой с толку. Наконец она хлопнула себя ладонями по щекам, пытаясь прогнать наваждение, и собрала мысли в кучу, напомнив себе, что совсем скоро встретит своего храброго мальчика — настоящего героя её сказки, в отличие от этого холодного, красивого, завораживающего… Через секунду Патти снова покраснела и опять хлопнула себя по щекам, не обращая внимания на странные взгляды, брошенные в её сторону. Помотав головой, она решительно сжала чемодан и зашагала к ближайшему купе в поисках Немо! Хихикнув, Патриция ярко улыбнулась, отбрасывая неприятное чувство прочь, ведь совсем скоро она встретит своего зелёноглазого мальчика и других ее будущих друзей. Она воодушевленно открывала купе, здоровалась со всеми и скользя взглядом закрывала дверь, когда не встречала знакомых лиц. Раз-Два-Три. Патти не встретила никого знакомого. Раз-Два-Три. Патти не встретила никого знакомого. Раз-Два-Три. Патти не встретила никого знакомого. Раз.Два.Три. Патти не встретила никого знакомого. Раз.Два.Три. Патти… не встретила никого знакомого. Раз.Два.Три. Патти… снова не встретила никого из своего сновидения. Ей становилось тревожно. Раз..Два..Три.. Патти… опять не встретила никого из своего сновидения. Ей становилось по-настоящему дурно. Раз… Два… Три… Патриция… опять не встретила никого из своего сновидения. И чем больше купе она открывала, тем хуже ей становилась, так как ни в одном из них не было дорогих ее сердцу людей, тех, кто спасал ее, даже не зная об этом, вдохновляя идти вперед, несмотря ни на какие трудности. У последнего купе она остановилась, сжав ручку чемодана до боли, хмурая и злая, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Патти надеялась, что хотя бы встретит своего мальчика в этом купе, потому что помнила, что он вроде бы был один, пока рыжеватый мальчик — ещё один герой её сердца — не открыл дверь. А вдруг вместо рыжеватого мальчика это должна быть она? Или что, если все они ее ждут там? Патти протянула руку, коснулась холодной ручки, а после зажмурила в глаза и, собирая все свою смелость в кулак, распахнула дверь или, скорее, попыталась это сделать. Патти попробовала ещё раз, сильнее, потом ещё, всё так же не открывая глаз, но дверь все не поддавалась. Наконец она всё-таки открыла глаза и растерянно уставилась на ручку, не понимая, что происходит. — Какого черта!? — возмутилась Патриция. Она раздраженно стиснула зубы, понимая, что дверь либо заклинило, либо кто-то мешает ей изнутри. Кто бы это не сделал, ему не повезло, так как не в ее правилах было сдаваться! Она достала палочку, сделала движение, которое тысячу раз видела в своих сновидения, и произнесла заклинание: — Алохомора! Дверь, к её огромному удивлению, изо все сил сопротивлялась ее заклинанию, но всё же распахнулась. Патриция удовлетворительно ухмыльнулась и шагнула в освободившийся проем, чтобы наконец увидеть своего… Красивого мальчика. Он недовольно на нее смотрел своими темными глазами. Его взгляд был таким резким, что Патти сразу почувствовала себя неловко, как будто помешала ему, нарушив покой. Что, собственно, она и сделала. Патти замерла на пороге, не решаясь сделать ни шагу дальше. Она широко распахнула свои голубые глаза и на секунду просто забыла, что хотела сказать. Все слова, которые крутились у неё в голове, вдруг куда-то пропали, словно их стёрли из памяти. Её сердце снова заколотилось, ладони стали тёплыми и чуть влажными, а внутри всё сжалось от странного, щекочущего чувства. — Э-э… — вырвалось у неё наконец, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Что ты тут делаешь? Вот дура! — простонала она про себя. Он нахмурился, недоумённо посмотрев на неё, а потом хмыкнул, насмешливо произнеся: — А как ты сама думаешь, что я тут делаю? Патти покраснела, как помидор, и решила больше не обращать внимания на этого красивого мальчика — он делал её той ещё идиоткой! А она не была такой, она была намного умнее всех, и уж точно умнее его. Она вскинула подбородок и зашла в купе, не обращая внимания на его слова выйти за дверь и больше не приходить, села напротив него и поставила рядом с собой чемодан. Патриция все еще чувствовала его жгучий взгляд на себе, отчего ее сердце продолжало колотиться, отдаваясь в ушах и горле, что она уже почти со страхом решила, что с ней что-то не так — может, началась тахикардия или вдруг поднялось давление. Она сжала ручку чемодана, пытаясь хоть немного успокоиться, и сделала вид, что разглядывает что-то в купе, лишь бы не смотреть на него снова. Наконец Патриция почувствовала, как его взгляд больше не жжёт её кожу. Прошла секунда, потом ещё одна, и она решилась осторожно, сквозь прикрытые ресницы, украдкой взглянуть на него, чтобы понять, что мальчик делает. Он смотрел на книгу в своих руках и, видимо, снова погрузился в чтение, будто ничего не произошло. Очевидно, до её появления он ее спокойно читал, а она просто ворвалась и всё испортила. Его длинные ресницы опустились на щёки, отбрасывая тонкие тени, и Патриция вдруг поймала себя на том, что завидует — они у него были длиннее, чем даже у неё, а она ведь всегда гордилась своими ресничками. Это было так несправедливо, что ей захотелось тихонько фыркнуть. Она продолжила смотреть на него уже прямо, уверенная, что он так погрузился в чтение, что больше ни на что не обращает внимания. И вдруг поймала себя на странной мысли, что, оказывается, у него в глазах можно было разглядеть мягкие коричневые оттенки и крошечные ореховые пятнышки, которые вспыхивали, когда на них падал свет с окошка. Из-за этого казалось, будто в них прячутся маленькие искорки, и взгляд становился не просто тёмным, а таким живым и красивым, что Патти не могла отвести от них глаз, настолько они были необычными и притягательными, что всё вокруг будто на секунду исчезло… И только тогда она поняла, что он больше не смотрел в книгу. Он смотрел прямо на неё. Патти тут же отвела взгляд, уставившись куда-то в угол купе, будто там вдруг появилось что-то невероятно важное. Ее бедное сердце снова колотилось так громко, что ей казалось, он сейчас его услышит. Она сжала кулаки, чувствуя, как ладони становятся тёплыми и влажными, и попыталась сделать вид, будто ей совершенно всё равно, что он поймал ее взгляд на себе, словно она была подглядывающим Томом, только в её случае это выходило, что она «подглядывающая Патриция». Она невольно прыснула в кулак, пытаясь безуспешно подавить смех, и тут же снова почувствовала на себе его хмурый взгляд, отчего у нее все сжалось внутри, и она сразу села прямо, стараясь не выдать себя ни одним лишним движением. Каждая секунда тянулась мучительно долго, и Патти остро ощущала его присутствие рядом, понимая, что если снова посмотрит на него, всё начнётся сначала, и она опять почувствует себя глупой и маленькой идиоткой. Поэтому она терпела, как могла, даже если ей все равно ужасно хотелось хотя бы краем глаза взглянуть на него ещё раз. Прошло несколько минут, и Патти невольно расслабилась, заскучав. Её мысли перескочили с красивого мальчика, сидящего рядом, на более насущные проблемы, ведь она так и не встретила своих любимых героев из сновидений. Она была так уверена, что увидит их здесь, что их отсутствие неприятно её удивило. И что в таком случае это тогда значило для нее? Может быть, они были старше ее и уже были на втором, или на третьем… или даже на четвёртом курсе? А может, наоборот, младше? Эта мысль была такой неприятной, что Патриция сжала пальцы на коленях. Ей не нравилось ни одно из своих предположений, но она не могла придумать ничего более логичного. Как бы там ни было, она уже решила, что обязательно это выяснит. И даже если они были старше или младше, в этом не было ничего такого, верно? Верно? Она откинулась на спинку сиденья и тут же почувствовала, как свитер неприятно липнет к коже, словно просидела в душной комнате. Патриция раздражённо моргнула и только тогда поняла, что так и не сняла пальто. Неудивительно, что ей было жарко. Она медленно прикрыла глаза, глубоко вдохнула, злясь на собственную глупость и рассеянность, а потом так же медленно выдохнула, стараясь успокоиться. Лишь после этого она встала и небрежно сняла с себя пальто, сложив ткань выверенным жестом, стараясь не помять её и не оставить лишних складок. Удовлетворённо похлопав себя по спине за то, что наконец-то справилась хотя бы с этой мелочью, Патти снова села на своё место. Делать было нечего, и чтобы не думать о мальчике напротив и обо всём остальном, она принялась разглядывать купе. Оно было уютным, ее стены были обиты тёмной тканью, а сиденья были мягкие и такие упругие, словно на них до этого момента никто не сидел, кроме Патриции. Небольшая сетка для багажа тянулась под потолком, и в ней должны были лежать чужие чемоданы, такие же, как у нее. Поезд тихо покачивался, убаюкивая, и равномерный стук колёс вместе с шелестом переворачиваемых страниц делал купе ещё более уютным. Патти невольно скользнула взглядом к мальчику напротив. Он читал, опустив голову, и его глаза быстро бегали по строчкам, быстро проглатывая слова одно за другим. Через мгновение он уверенным движением перевернул страницу и продолжил увлеченно читать. Патти стало любопытно, что за книга так увлекла его, и это чувство начало зудеть где-то внутри, мешая ей просто сидеть спокойно. Она пару секунд колебалась, а потом всё-таки не выдержала. — Что ты читаешь? Он никак не отреагировал, даже не моргнул и не шевельнулся — просто продолжил смотреть в книгу, будто Патти вообще не существовало. Патриция нахмурилась. Это было уже слишком. — Эй… я спросила, что ты читаешь, — сказала она ещё раз, чуть громче. Потом ещё раз. И ещё. От раздражения у неё действительно начало дёргаться веко. Наконец он всё же ответил, не поднимая головы и даже не глядя на неё: — Не твоё дело. Она вспыхнула. Щёки у неё загорелись и внутри сразу поднялась горячая волна обиды и злости, такая сильная, что ей стало трудно усидеть на месте. Патти сжала губы, чувствуя, как всё в ней требует ответить, и решила, что не позволит этому нахалу так с ней обращаться. — Если ты мне не скажешь, что ты читаешь, то… то я… — она запнулась, когда он поднял на неё свой раздраженный темный взгляд, и от этого ее сердце снова прыгнуло куда-то в горло, а мысли разбежались, но Патти всё-таки собралась и упрямо продолжила, сказав вообще не то, что хотела: — …то я буду мешать тебе читать. Вот! Она обречённо чуть прикрыла глаза, невольно думая о том, какая это по счёту глупость, сказанная при нём. Он, наверное, уже думает, что она не просто идиотка, а глупая идиотка! От этой мысли внутри всё болезненно сжалось, так как ей было ужасно важно, что он о ней подумает — почему, она и сама толком не понимала. Патти почувствовала, как ее губы предательски начали дрожать, а на ресницах выступили слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. Она заморгала, стараясь прогнать их, глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть какое-то самообладание, но стыд и обида всё равно подступали к горлу. — Ты че, плачешь? — раздался его удивлённый голос, чуть хрипловатый, с тем самым уличным, восточно-лондонским акцентом. — Н-нет! — вырвалось у Патти слишком быстро и слишком громко. От стыда у нее загорелись мочки ушей, и она невольно поблагодарила маму за то, что та заставила её сделать причёску, прикрывающую эту очевидную слабость. Мальчик лишь рассмеялся. Его смех был тихим, чуть хрипловатым и неожиданно мягким, совсем не таким, каким она представляла, и Патти вдруг поймала себя на том, что слушает его, затаив дыхание. От этого звука у неё снова заколотилось сердце, и она положила руку на грудь, прислушиваясь к тому, как оно бьётся быстро и неровно, уже всерьёз беспокоясь, что у неё действительно тахикардия. Смех резко оборвался, и Патти подняла удивлённый взгляд. Ей вдруг показалось, что он и сам не ожидал от себя такого, словно этот мягкий звук вырвался случайно, а не по плану. Он тут же нахмурился, словно сердясь и на себя, и на неё за то, что она это услышала. — Как тебя зовут? — вырвалось у Патти прежде, чем она успела обдумать слова. Она тут же мысленно застонала: обычно она старалась держать себя в руках и не говорить лишнего, хотя это у неё получалось далеко не всегда. Он не ответил ей, только нахмурился, глядя на неё так, будто она задала что-то совсем неуместное. От этого у Патти внутри всё сжалось, и образовавшая тишина показалась ей слишком громкой. — Меня зовут Патти… — поспешно сказала она, пытаясь спасти ситуацию, и даже выдавила из себя улыбку, но тут же с ужасом поняла, что сказала не то. — То есть нет! Не Патти. Я Патриция. Патриция Петтигрю. Он насмешливо фыркнул и чуть наклонил к ней голову, разглядывая её так, будто она была чем-то забавным. В его тёмных глазах мелькнула тень насмешки. — Хорошо, Патти, — небрежно произнёс он, словно пробуя её имя на вкус. — Хотя я не совсем понимаю, зачем мне вообще знать, как тебя зовут. В его голосе не было ни капли вежливости, только ленивое, почти скучающее превосходство, от которого Патти стало одновременно и обидно, и почему-то ещё сильнее неловко. Она нахмурилась и, чтобы хоть как-то защититься, сложила руки на груди. — Вообще-то вежливо в ответ тоже назвать своё имя, — сказала Патриция с упрямой попыткой поддеть его. — Тебя родители что, не учили? — У меня нет родителей. — равнодушно ответил он, пожав плечами, словно говорил о чём-то совершенно обычном. — Я сирота. Она замерла, глядя на него, внезапно не зная, куда деть глаза. В груди что-то неприятно сжалось, и ей вдруг ужасно захотелось хоть как-то его поддержать, поделиться с ним чем-то своим, таким же важным, как он только что сказал. — Я… мне жаль… — прошептала Патти, почти не слыша собственного голоса. — Это… это, наверное, очень тяжело, когда у тебя нет мамы и папы. Я… я живу одна с мамой, но все еще помню, каково это, когда есть папа… поэтому… поэтому отчасти понимаю тебя. Она говорила так сбивчиво и неуклюже, что слова путались, но надеялась, что они хоть немного сгладят ту резкость, с которой она начала, и дадут понять, что она говорила это не из жалости, а потому что ей действительно было не всё равно. Однако мальчик на это нахмурился ещё сильнее и линия его бровей стала резче, а губы сжались в тонкую, холодную полоску, а глаза превратились в холодный камень, но даже это выражение, злое и недовольное, странным образом делало его ещё красивее. — Мне не нужна твоя жалость, — процедил он наконец, и в его голосе прозвучал опять этот грубоватый, лондонский акцент, делавший его слова ещё жёстче. Он посмотрел на неё так, что Патти захотелось съёжиться. — Я специально это сказал, — бросил он колко. — Чтобы ты почувствовала стыд и наконец отстала от меня. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала, и внутри всё сжалось, отчего Патти опустила взгляд и замолчала. В купе стало так тихо, что Патти почти слышала собственное дыхание. Поезд всё так же мерно стучал колёсами, покачиваясь, но между ними будто образовалась дистанция, и Патти смотрела в пол, боясь поднять глаза и чувствую, как внутри всё ещё неприятно ноет и как собираются слезинки в уголках глаз. Она только что поделилась с ним чем-то таким личным, таким сокровенным, а он… он! Глупый придурок! Негодяй! Патти сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди всё кипело от обиды и злости, и ей стоило огромных усилий не вскочить с места и не врезать ему несколько раз, а еще лучше, если много раз. Она подняла на него злобный взгляд и увидела, что он, как ни в чём не бывало, снова читает, будто не растоптал ее доверие всмятку. Патриция заскрипела зубами и несколько раз сжала и разжала ладони, пытаясь хоть так унять напряжение, но от этого становилось еще хуже. Его дурацкое, девчачье лицо так и напрашивалось упасть на ее кулаки. И кто она вообще такая, чтобы отказать ему в этом?