Мышка Темного Лорда

Патти вскочила с места, прокричав что-то вроде «ну берегись!», и попыталась вмазать ему, но он, словно все это время ожидал этого, мгновенно отклонился в сторону и ее удар прошёл мимо, из-за чего Патти едва не потеряла равновесие, неловко махнув рукой в пустоту. И Негодяй непременно воспользовался её неуклюжим рывком, схватил резко её за запястье и дернул со всей силой к себе, отчего она налетела на столик и всем своим худеньким телом скользнула вперёд. В следующее мгновение она оказалась слишком близко к нему — слишком близко для своего же спокойствия — словно её неловкий порыв вдруг превратился в странные, нежеланные объятия. Всё произошло так быстро и нелепо, что Патти даже не сразу поняла, как именно это случилось. Она не думала, что Негодяй и сам на это рассчитывал, раз замер, широко раскрыв глаза, будто удивился тому, что случилось. Увидев, как он напрягся и пытается отодвинуться, Патриция вдруг почувствовала злое, упрямое удовлетворение и, резво приобняв его за плечи, быстро перебралась к нему на колени. — Отпусти! — почти прорычал он, и в его голосе было столько ярости, будто она стала его самым ненавистным врагом. Его губы растянулись в злой, перекошенной усмешке, а черные, глубокие глаза впились в неё, пытаясь прожечь в ней дыру. По спине Патти пробежали мурашки от этого взгляда и от его близости, и ей вдруг стало не по себе, но отступать она не собиралась. Она упрямо покачала головой, чувствуя, как внутри всё дрожит от двух противоположных эмоций. — Нет! — вырвалось у неё резко. Она сжала руки и ноги сильнее, боясь, что если ослабит хватку хотя бы на секунду, он тут же вырвется. — Пока не извинишься за то, что сказал! Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть её от себя, но Патти только крепче вцепилась, как… как упрямая коала, забравшаяся на дерево. Руки у неё дрожали от напряжения, но она не отпускала, упрямо держась, ведь это было делом принципа. Поезд слегка качнулся, и они оба чуть пошатнулись. Патти уткнулась куда-то ему в плечо и неожиданно почувствовала странный, резкий запах, впитавшийся в его одежду. Он был сухим и горьковатым, с чем-то жжёным, совсем не похожим ни на запах дешевого мыла, ни на чистые вещи, к которым она привыкла. Патриция несколько долгих секунд вдыхала этот сухой, горьковатый запах, пытаясь понять, что именно чувствует, и только потом, чуть отодвинув голову и подняв глаза, она с удивлением отметила, что он больше не пытался её оттолкнуть. Наоборот, он замер, хмурый и напряжённый, глядя на неё со странным выражением лица. Патти заметила, что кончики его ушей вдруг стали красными, и это странная деталь ее удивила, ведь она никак не вязалась с его сердитым взглядом. — Ты куришь? — наконец спросила Патти, вопросительно заглядывая в его тёмные, красивые глаза. Он усмехнулся, будто она спросила что-то глупое и ничего не ответил, только посмотрел на неё раздраженным, холодным взглядом. Поняв, что от него она так ничего и не добьётся, Патриция упрямо сжала губы. Мысли заметались в голове, и ей вдруг захотелось самой себе дать по лбу: зачем она вообще об этом спросила? Это же было и так ясно. Конечно, он курит! Все курили, даже её бывшие одноклассники в начальной школе. И всё же почему-то именно от него она этого не ожидала. Может, потому что он казался ей другим? Патти не знала. Она опять посмотрела ему в глаза. И что теперь делать? Ее запал схлынул так же внезапно, как и появился, и она вдруг осознала, в каком положении оказалась. Юбка у неё съехала и приподнялась выше колен, ткань смялась, а она сама сидела слишком близко — неприлично близко — и от этой мысли ей стало жарко до самых ушей. Патти замерла, не зная, как выбраться из этой дурацкой позы и при этом не выглядеть так, будто она проиграла. Только сейчас до неё по-настоящему дошло, насколько всё это неудобно и странно, ее сердце начало колотиться, а в голове вспыхивали и гасли обрывки мыслей — одна неловче другой. Она почувствовала себя пойманной в собственной же выходке и не понимала, как сделать шаг назад, не потеряв лицо. Ее мысли крутились быстро и беспорядочно, пока одна вдруг не показалась ей спасительной. — Я отпущу тебя, — медленно сказала она, чуть наклоняясь ближе. Щёки у неё пылали от их близости, и она чувствовала, как теряет уверенность, хотя изо всех сил пыталась держаться. — Но только если ты скажешь своё имя. Он поджал губы, будто взвешивал, стоит ли вообще что-то ей отвечать. Выражение его лица было все таким же непостижимым, брови злобно нахмурены, а взгляд стал полу-настороженным. И тут Патти снова заметила его уши — кончики были красными, почти ярко-алыми, совсем не в тон его суровому выражению. Эта деталь вдруг щёлкнула у неё в голове. Это странное выражение лица и та неподвижность… Теперь она вдруг поняла, почему он выглядел так необычно. Он был смущён! Эта мысль ударила неожиданно и сразу всё перевернуло в голове, ведь еще секунду назад ей казалось, что он полностью контролирует себя, что он такой холодный и уверенный, несмотря на их положение, а теперь оказалось, что и он тоже выбит из колеи! Патти поймала себя на том, что уголки губ предательски тянутся вверх, и ей ужасно хочется улыбнуться, но она вовремя сдержалась, чтобы не выдать этого маленького, неожиданного торжества. Она вперила в него взгляд, не отводя глаз ни на секунду. Прошла целая минута, на ее вкус слишком долгая для такой простой просьбы, но он всё молчал. Патти почувствовала, как внутри снова поднимается напряжение, и решила не давать ему больше времени тянуть. — Ну? — серьёзно спросила она, чуть приподняв подбородок. Он злобно посмотрел на неё, словно его заставляли выдать что-то слишком важное, и сквозь сжатые зубы процедил: — Ричард… — он помолчал ещё мгновение, а потом, с явной неохотой, добавил: — Ричард Холдейн. Патриция просияла и ярко улыбнулась Ричарду Холдейну, своему первому новому другу, пусть он об этом еще даже и не подозревал. Она даже простила ему все свои обиды, но, как и всякая женщина, Патриция, разумеется, не собиралась сообщать ему об этом вслух. — Приятно познакомиться, Ричи! Он лишь закатил глаза на это, словно её улыбка и это фамильярное «Ричи» были для него чем-то совершенно невыносимым. — Великолепно, — пробормотал Ричи насмешливо. — А теперь отпусти. Она неловко улыбнулась и кивнула, осторожно слезая с его колен, стараясь не задеть его и не выглядеть совсем уж нелепо. Поспешно вернувшись на своё место напротив, Патриция уселась, выпрямив спину, и, будто ничего этого не произошло, снова подняла на него свои любопытные глаза. — Ричи… — начала она, не собираясь оставлять его в покое. — Так что ты читал? Ричи чуть прикрыл глаза, будто её сияющая улыбка и это слишком тёплое, слишком фамильярное отношение утомляли его больше, чем весь долгий день. В этом коротком движении было что-то усталое и раздраженное, словно он пытался хоть как-то отгородиться от неё хотя бы на секунду. Патти уловила это краем глаза и почему-то решила, что если бы она была склонна к драме, то сказала бы, что он выглядит почти обречённым — как человек, который уже понял, что от неё так просто не отделается. Но, к счастью, она не тяготела к драме и предпочитала думать, что он просто очень устал за этот длинный день. Бедный Ричи!

***

Патти медленно открыла глаза и пару раз моргнула, пытаясь понять, где находится, и только потом в сознание начали просачиваться звуки: тихий гул поезда, мерный стук колёс и далёкие, приглушённые голоса за стенками купе. Её тело было тяжёлым, мышцы слегка ныли от неподвижности, а в голове всё ещё плавали обрывки сна, цепляясь за мысли и не давая им сложиться в ясную картину. Она приподняла голову и огляделась, постепенно вспоминая: купе, вспышка ссоры, их странная драка, Ричи, сидящий напротив, и потом их дальнейший разговор... И только через мгновение до Патти дошло, что она умудрилась задремать прямо посреди его объяснений, в тот самый момент, когда он, с явным раздражением, снова и снова показывал ей, как именно нужно держать палочку, под каким углом махнуть ею и как правильно произнести заклинание «Вингардиум левиоса». Её щёки тут же вспыхнули от неловкости. Она чуть поёрзала на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее и одновременно стереть следы сна с лица, и украдкой взглянула на Ричи. Он сидел неподвижно напротив, пристально уставившись в окно, словно за стеклом скрывалось что-то куда более важное, чем просто проносящиеся пейзажи. За окном мелькали размытые полосы полей, редкие деревья и кусочки неба, сливаясь в одну непрерывную ленту, но Ричи смотрел туда так сосредоточенно и серьёзно, что Патриции вдруг показалось странным видеть такое выражение на лице одиннадцатилетнего мальчика. В его взгляде не было ни скуки, ни праздного любопытства, а только какая-то напряжённая, тихая задумчивость, поэтому она не решилась его тревожить и вместо этого тоже повернулась к окну и стала смотреть туда же, куда смотрел и он, стараясь понять, что же Ричи видел в этих меняющихся красках. Прошло, как ей показалось, целых пять бесконечно долгих минут — и Патти, конечно же, вовсе их не считала, — прежде чем тишина в купе наконец была нарушена голосом Ричи. — Ты наконец проснулась. — произнёс он, повернувшись к ней, и в его голосе скользнуло что-то между раздражением и насмешкой. Патти стушевалась и повела плечом. — Я не хотела засыпать, — нарочно небрежно сказала она, выпрямляясь. — Просто поезд так качался, и ты так долго и нудно все объяснял… Она осеклась, когда поняла, как это прозвучало, и машинально почесала щёку, пытаясь спрятать смущение. Ричи хмыкнул, глядя на неё с лёгким, ленивым недовольством. — Отлично, — сухо сказал он, закатив глаза. — Значит, я, оказывается, еще и долго, и нудно все объясняю. Патриция изогнула губы в неловкой улыбке, не зная, то ли оправдываться дальше, то ли попытаться перевести всё в шутку. В конце концов она только шутливо пожала плечами, будто говоря: ну, что есть, то есть, — хотя на самом деле ей ужасно не хотелось его ненароком обидеть. В купе опять повисла долгая, но уютная тишина. И вдруг эту тишину предательски разрезало громкое урчание её живота. Патти смутилась и быстро полезла в чемодан, открыв отсек с едой и достав оттуда два из четырёх аккуратно завернутых бутербродов с колбасой, сыром, огурцом и помидором. Она приготовила их утром, ещё надеясь, что поделится ими с героями своих снов. Она на секунду замялась, а потом протянула один из них Ричи. — Будешь? — тихо предложила Патти, стараясь, чтобы это звучало как что-то совершенно обычное. Он моргнул, словно не сразу поверил в то, что она действительно протягивает ему бутерброд, и задержал на ней долгий, внимательный взгляд. В этом взгляде было что-то настороженное, будто он пытался разгадать скрытый смысл её жеста и решить, не таится ли за ним какая-нибудь насмешка или ловушка. — Я… я просто взяла их с собой, — поспешно сказала Патти, заметив его колебание. — На случай, если по дороге у меня появятся друзья и захочется чем-то поделиться. Она неловко улыбнулась, чуть смяв обёртку в пальцах. — И раз уж у меня действительно появился друг… — Патти криво улыбнулась ему и быстро пожала плечами — было бы классно вместе поесть... если ты не против, конечно! Она протянула бутерброд ещё чуть ближе к нему, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя сердце у неё колотилось так, словно от его ответа зависело куда больше, чем просто совместный обед. Ричард наклонил чуть голову и смерил ее изучающим, расчетливым взглядом. — Ты странная, — сказал он ровно. — Но ладно. Он забрал бутерброд из её пальцев, не сказав ни слова и не отрывая от неё взгляда. — Только не думай, что это делает нас друзьями. — Это ты так думаешь, — Патриция лишь лукаво улыбнулась ему, стараясь не обращать внимания на то, как у неё снова участился пульс. Рядом с Ричи он почему-то всегда бился быстрее, и она уже почти к этому привыкла. — Я-то тебя считаю своим другом ещё с нашей первой ссоры! Ричи небрежно закатил глаза, будто ее слова его ничуть не трогало, и с раздражённой усмешкой откусил кусочек бутерброда. Он жевал медленно, будто нарочно растягивая этот момент, и выглядел при этом таким сосредоточенным, что Патти на несколько секунд просто уставилась на него, забыв обо всём на свете. Она поймала себя на том, что смотрит слишком пристально, и мысленно дав себе подзатыльник, Патти поспешно развернула свой бутерброд и тоже принялась есть, жадно откусывая и безуспешно пытаясь отвлечься и не думать о том, как странно и неловко ей было сейчас рядом с ним. — Прелести дружбы! — Она ухмыльнулась мысленно. Патриция быстро доела свой бутерброд, почти не замечая вкуса, и только тогда поняла, что голод никуда не делся, поэтому она снова порылась в чемодане и достала оставшиеся два бутерброда и пару стеклянных бутылок с водой, заткнутых пробками. Один бутерброд и бутылку она осторожно положила рядом с Ричи, будто делала это просто между делом, не придавая особого значения, а второй бутерброд Патти оставила себе и снова начала есть, стараясь не смотреть в его сторону, хотя всё равно чувствовала на себе его тёмный, внимательный взгляд. И, к своему собственному удивлению, она вдруг поймала себя на мысли, что начинает к этому взгляду привыкать. Патти съела весь бутерброд и, проглотив последний суховатый кусок, почувствовала, как в горле застрял неприятный ком. Она поспешно вытащила пробку с питьевой бутылки и поднесла ее к губам, чтобы запить, делая маленькие, осторожные глотки. Закрыв бутылку, она скомкала в комок обертку с бутера и метким движением бросила в рядом стоящую мусорку. Патти решила поднять взгляд на Ричи, пытаясь уловить по его позе и лицу, как у него дела. Он сидел, чуть ссутулившись, локти упирались в край стола, а пальцы лениво скользили по его поверхности, будто он пытался стереть невидимые следы. Стол перед ним был уже пуст: ни крошек, ни бумаги, ни намёка на те бутерброды, что она ему оставила. Это порадовало её больше, чем следовало. Значит, ему понравились ее бутерброды. Патриция едва заметно улыбнулась, но, поймав на себе взгляд Ричи, тут же спрятала эту улыбку, опуская глаза к столу. Щёки слегка потеплели, будто её поймали на чём-то постыдном. Однако внутри нее всё равно осталось лёгкое, странно приятное чувство, несмотря на всю неловкость между ними. Она надеялась, что они продолжат свое общение в Хогвартсе, даже если их распределят в разные факультеты. Патти широко раскрыла глаза, поймав себя на том, что именно только что пронеслось у неё в голове. Факультеты. Кто сказал, что их не распределят по враждующим сторонам? Ей вдруг вспомнились все те обрывки сновидений про платинового мальчика в зеленом галстуке, который пытался издеваться над ее мальчиком со шрамом. Вспомнился и черноглазый мальчик с крючковатым носом, тоже в зелёном галстуке, который годами дружил с рыжеволосой девочкой, пока вражда между Гриффиндором и Слизерином не развела их по разные стороны. А ведь у них были годы дружбы. Годы. Настоящие, тёплые, прожитые вместе годы. Не случайные разговоры в поезде и не мимолётные улыбки, а годы, которые должны были что-то значить. И всё это оказалось слабее цвета галстука и чужих ожиданий. От этой мысли Патти стало особенно не по себе. Она посмотрела на Ричи, который снова углубился в свою книгу, отгораживаясь от остального мира тонкой, почти невидимой стеной. В этом было что-то очень рейвенкловское. Там учились умные одиночки — те, кто привык жить внутри своих мыслей, разгадывать загадки, исследовать много всего интересного и искать ответы на свои вопросы. Она чуть расслабилась. Ричи был именно таким: тихим, сосредоточенным, словно живущим наполовину в собственных мыслях. Патти тоже была почти такой же. А значит… их могли бы распределить в один и тот факультет. От этой мысли она почувствовала легкое облегчение, но сомнения тут же вернулись. Ведь Ричи не сводился только к этим рейвенкловским чертам и, если задуматься, у него были и некоторые гриффиндорские качества. Он умел быть упрямым, резким, и прямолинейным. Иногда даже себе во вред. Патти тихонько фыркнула, вспомнив их ссоры. Она знала его совсем недолго, видела лишь одну сторону, а ведь в нём могли быть и другие качества, куда более сильные и скрытые, и именно они, возможно, сыграли бы решающую роль в его распределении. И вдруг ей стало почти жизненно важно узнать, в какой факультет Ричи сам хотел бы попасть. Патриция осторожно прочистила горло, стараясь, чтобы звук получился как можно громче, и чуть наклонилась в его сторону. — Ричи… — негромко позвала она. Он ещё не поднял глаза, но Патти уже чувствовала, как частично его внимание переместилось к ней. Она решила задать вопрос так, чтобы в нём проснулось любопытство. — Можно тебя кое-что спросить? Ричи наконец оторвался от книги и медленно поднял взгляд. В его тёмных глазах чувствовался отблеск настороженного интереса. Такой, который появлялся, когда что-то выбивалось из привычного хода вещей. — Чего надо? — отозвался он, и в его голосе прорезалась грубоватая кокни-нотка, придавая словам почти защитную резкость. Патриция театрально вздохнула и чуть наклонилась к нему, сцепив пальцы рук между собой. Этот жест выдал бы её волнение куда сильнее любых слов, и Ричи не мог бы его не заметить. — Ты уже думал о том, — тихо продолжила она, пряча хитрый, слишком внимательный взгляд и нарочно играя пальцами. — в какой факультет ты хотел бы попасть? В её голосе звучала лёгкая, почти невинная заинтересованность, но в паузе между словами чувствовалось ожидание, слишком острое для простого любопытства. Ричи долго смотрел на неё, не отводя глаз, словно пытаясь решить, стоит ли говорить правду. Его взгляд был напряжённым, цепким, будто он видел сквозь эту лживую маску чуть больше, чем ей хотелось бы. — Слизерин. — наконец скупо бросил он. Патти несколько раз удивлённо моргнула, не ожидая такого прямого ответа. Ричи прозвучал слишком уверенно, слишком окончательно, будто уже давно всё для себя решил, и на мгновение её притворная лёгкость исчезла, словно с лица сорвали вуаль. — Почему именно… — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. Патриция тут же прикусила губу, неловко замолчав, будто только сейчас осознала, что сказала слишком много. Сердце забилось быстрее, и она поспешно попыталась исправиться, смягчив свой тон и придавая словам вид простого любопытства. — Почему именно туда? Ричи чуть изогнул уголки губ в холодной, почти насмешливой улыбке и окинул её пристальным, оценивающим взглядом. — В Слизерине собираются те, кто не собирается быть обычным, ничем не примечательным волшебником, — произнес он негромко, на мгновение опуская задумчивый взгляд. Ричи сделал короткую паузу, позволяя тишине усилить значение сказанного, а затем продолжил уже увереннее, словно каждое слово давно было им обдумано: — Это будут амбициозные дети, которые превратятся в амбициозных и влиятельных взрослых. Люди, которые будут влиять на будущее магического мира. Те, кто займёт высокие посты, будет руководить, влиять, менять правила под себя… Будущие политики, стратеги и карьеристы… те, кого будут слушать. Он поднял на неё уверенный, почти стальной взгляд. — И я хочу быть среди них. Патриция посмотрела на него широко раскрытыми глазами, словно впервые по-настоящему увидела. Ричи… Ричард был не просто одиннадцатилетний мальчик, рассуждающий о распределении, — он говорил так о будущем, о своем будущем, которое он давно, упрямо и очень серьёзно выбрал для самого себя. Она почувствовала странную, почти опасную солидарность с его словами. Ведь она тоже… она тоже не хотела быть ничем не примечательной волшебницей, раствориться в толпе, прожить жизнь тихо и незаметно. Патти хотела большего. Она хотела стать богатой, влиятельной женщиной, той, чьё имя что-то значит, чьё мнение имеет вес. Эта мысль так сильно отозвалась в ней, что она почти сразу раскрыла рот, собираясь признаться ему в этом — сказать, что они в чём-то удивительно похожи и что она теперь тоже хочет в Слизерин… на секунду забыв обо всём остальном: о факультетах, о предрассудках, о старых враждах. И лишь в последний момент её настигло другое, более трезвое понимание. В Слизерине влиятельными обычно становились те, кто уже рождался с привилегиями — чистокровные семьи, старые фамилии, связи, которые тянулись из поколения в поколение. И, глядя на поношенную одежду Ричи, на его резкий кокни-акцент, Патти невольно сомневалась, что он принадлежит к этому закрытому миру. Он говорил о Слизерине как о трамплине к власти, но Патти видела другой возможный исход, ведь в таком месте, как Слизерин, его могли просто не принять всерьёз, загнобив, сколько бы амбиций в нём ни было. Сколько бы Ричи ни пытался подстроиться под них, сколько бы ни притирался, сколько бы ни менялся, стараясь выглядеть и говорить, как они, для голубых кровей он всё равно остался бы чужим. Человеком не из их круга. И никакая острота ума, никакие способности не смогли бы стереть этого клейма. Она слишком хорошо знала, каково это — быть тем, кто не вписывается в мир «правильных», «богатых» и «достойных». И мысль о том, что Ричи может оказаться там один против всех, болезненно кольнула её. К тому же она знала, что влиятельным волшебником можно стать не только там. В её собственных сновидениях самый влиятельный и могущественный маг, которого она видела, был из Гриффиндора. И его уважали даже чистокровные. Это значило куда больше, чем любой зелёный галстук. Гриффиндорцев уважали, им доверяли, их считали героями и защитниками и именно поэтому перед ними открывались двери, которые для слизеринцев часто оставались закрытыми. Слизеринцев нередко встречали настороженно и с предубеждением, словно их уже заранее записывали в подозрительные, ещё даже не зная, кто они и что из себя представляют. Патриция видела это. Школа была трамплином для будущих связей, для союзов, для возможностей, и ей совсем не хотелось, чтобы у Ричи часть этого пути оказалась перекрыта ещё до того, как он сделает первый шаг. И Патриция вдруг с пугающей ясностью поняла, что, если сейчас не переубедит Ричарда, его будет ждать куда более тяжелый и одинокий путь, чем он сам себе когда-либо представлял. Она решительно посмотрела ему в глаза и серьёзно сказала: — Я не согласна. Ричи медленно прищурился. Его уверенность не исчезла, но в ней появилось что-то острое, словно он не ожидал возражений. — С чем именно? — спросил он сухо. — С тем, что я не хочу быть никем? Патти сжала пальцы, заставляя себя не отвести взгляд. — С тем, что Слизерин — это лучший путь к тому, чего ты хочешь, — наконец произнесла она. — Ты говоришь о власти, о будущем, о влиянии… но Слизерин не единственная дорога к этому, она просто самая трудная и далекая. Ричи едва заметно усмехнулся, но Патти не дала ему вставить ни слова и продолжила, уже чуть громче, тревожась, что если остановится, то он её перебьёт: — Если ты поступишь в Слизерин, ты не найдёшь места, где тебя по-настоящему примут. Слизеринцы — это те же аристократы-богачи из нашего мира, только с волшебными палочками, и ты ведь понимаешь, какие они. Для них важны не способности и не ум, а фамилия, происхождение, и связи и вся та чистокровная чепуха… поэтому ты можешь быть сколько угодно талантливым или умным, но если ты не из их круга, ты для них всегда будешь кем-то «временно полезным», а не своим. Они никогда не позволят тебе подняться выше определенного уровня, до их уровня. Она перевела дыхание и продолжила быстрее, боялась потерять нить. — И дело не только в самом Слизерине. Дети из других факультетов тоже не будут тебе доверять… для них ты будешь не Ричардом, не умным волшебником, а просто скользким слизеринцем, и они поставят на тебя штамп и даже если ты будешь самым добрым и идеальным, даже если станешь лучше всех, в твоих словах всё равно будут всегда искать подвох, скрытый мотив, второе дно, потому что ты из этого факультета. Патриция посмотрела ему прямо в глаза. Ричард отвечал ей таким же пристальным, почти леденящим взглядом. В нём не было ни смущения, ни сомнения, только напряжённая, жёсткая сосредоточенность, будто он уже мысленно выстраивал аргументы против её слов. — Ты хочешь власти, Ричард, — Она чуть наклонилась к нему, пытаясь заставить его услышать себя. — Но в Слизерине тебе придётся просто выжить среди тех, кто никогда не позволит тебе стать по-настоящему с ними равными. Тишина в купе стала почти осязаемой, такой плотной, что Патти вдруг слишком отчётливо услышала собственное громкое и быстрое дыхание с неровными, сбившимися вдохами, которые выдавали её тревогу сильнее любых слов. Ричи сидел неподвижно, выпрямившись слишком ровно для одиннадцатилетнего мальчика, и на его бледном лице застыло странно пугающее выражение, будто он что-то тщательно обдумывал и взвешивал каждое слово заранее. Его тёмные глаза смотрели на неё слишком внимательно, почти без детской наивности, словно перед ней был кто-то куда старше и опаснее, чем должен был быть ребёнок. Казалось, он вот-вот скажет что-то важное, что может изменить всё между ними, и Патти сглотнула вязкую слюну, ощущая, как внутри всё сжимается, но в этот момент дверь купе резко открылась, и в проёме появился продавец сладостей, разрушив эту тревожную, напряжённую секунду. Его привычный вопрос прозвучал почти неуместно в этот момент. Патти поспешно покачала головой, Ричи сделал то же самое, не сводя с неё взгляда, и уже через секунду дверь снова закрылась, оставив их в той же самой густой, давящей тишине, но что-то неуловимо изменилось. Выражение его лица стало другим, более привычным, холодно-напряжённым, будто он передумал говорить то, что собирался сказать мгновение назад, спрятал это обратно куда-то глубоко-глубоко внутрь. — И ты думаешь, в других факультетах мне будет лучше? — грубо бросил он, наконец отводя от неё этот тяжёлый, пронизывающий взгляд. Патти почти с облегчением выдохнула, когда ей удалось хотя бы на миг вырваться из-под его внимания. Почти. Она утвердительно кивнула. — Я верю, что да, — мягко произнесла Патриция. Она решила использовать другой метод. — В Гриффиндоре тебя будут уважать. Там ценят не кровь и не фамилии, а твои поступки и, если ты будешь вести себя по-гриффиндорски — смело, решительно и уверенно, — ты очень быстро станешь для них лидером. И тогда ты сможешь направлять их так, как тебе будет нужно, потому что они тебе будут доверять. Тебе все будут доверять априори, не ожидая обмана и манипуляций. Даже недоверчивые слизеринцы будут относится к тебе иначе, пока для них не станет поздно, ведь они тоже верят в стереотипы. Она чуть наклонилась вперёд, понизив голос, словно делилась секретом. — Кто станет подозревать, что в шкуре львёнка скрывается змейка?Гриффиндорцам доверяют, их считают честными, прямолинейными, и благородными… И мы оба знаем, что когда тебе доверяют, то перед тобой распахиваются двери. Все эти вчерашние доверчивые дети, которым ты тут поможешь, там выручишь, которые будут считать тебя своим своим другом… — Патти ярко улыбнулась, — вырастут во взрослых, которые будут помнить это. В людей верных тебе, готовых встать за тебя, поддержать тебя во всем и поверить твоему слову без лишних вопросов, потому что для них ты всегда будешь тем самым парнем, который всегда был рядом с ними, когда это имело значение. Патти облизнула пересохшие губы и посмотрела на Ричи. Он всё ещё странно и слишком внимательно смотрел на неё, и в уголках его губ была едва заметная тень улыбки, словно его забавляло что-то из сказанного ею. Она нахмурилась, заметив эту едва уловимую усмешку, и решила поднажать. Патти чувствовала, что если сейчас отступит, он просто закроется, и всё, что она так старательно выстраивала, рассыплется в прах. — И именно так строится настоящее… — она на секунду запнулась, будто подбирая слово, и перед её внутренним взглядом на мгновение мелькнул образ ее мальчика со шрамом и тех, кто всегда стоял рядом с ним, — долгосрочное влияние, — договорила она наконец. — Не через силу или страх, а через любовь и доверие, ведь когда люди любят тебя, когда они тебе верят, они идут за тобой сами, потому что хотят этого. И это куда сильнее любого приказа или угрозы. Ричи подпер кулаком щёку и приподнял одну тёмную бровь, разглядывая Патти. — Ты говоришь о долгосрочном влиянии, — сказал он небрежно. — Но влияние, построенное на любви, требует, чтобы ты всё время оставался тем, кем тебя хотят видеть, и стоит тебе принять одно непопулярное, ошибочное решение — и вся эта любовь с доверием рассыплется в прах. Ричи на мгновение замолчал, а затем тихо вздохнул, отведя взгляд к окну, где за стеклом медленно проплывали поля и заходящее солнце. — Можно быть харизматичным лидером, которого боятся, — продолжил он, — и всё равно которого уважают и даже любят. Одно другому не мешает, Патриция. Люди — сложные существа. Всегда найдётся тот, кто возненавидит даже самого доброго лидера, и тот, кто будет восхищаться самым жестоким. Он снова посмотрел на неё, прослеживая реакцию на свои слова. Патти невольно нахмурилась. Его слова ей не нравились, но что-то внутри неприятно откликнулось. В её сновидениях всё и правда было именно так: даже самых добрых могли ненавидеть, а самых жестоких — почитать. Эта мысль сбила её с толку. Патти не хотела соглашаться с Ричи, но и притвориться, будто он говорит ерунду, не могла. В её взгляде мелькнуло сомнение, однако она всё равно упрямо покачала головой, отказываясь принять вывод, к которому её подталкивали собственные мысли. — Даже если это и так, — твердо промолвила она, непокорно посмотрев на его красивое лицо. — всё равно в итоге больше всего ненавидят и предают именно жестоких лидеров. И на этом их разговор закончился, поскольку «Хогвартс-Экспресс» прибыл на место.