blood

Двадцать лет назад, Вена, Австрия. Иван переступил порог особняка, с равнодушным презрением оглядывая хаос, сотворенный его нынешними обитателями. Скрип дверей увяз в хлюпающем звуке крови, но сегодня Ивана терзала не жажда, а омерзение. Багровые реки стекали по стенам, извиваясь к полу; ближе к холлу алая патока медленно сочилась на мрамор, оставляя густые, алые дуги. Он сделал шаг, другой, и привычным, холодным взглядом скользнул по пространству. Тела были разбросаны в безумном беспорядке. Один несчастный раздавлен перевернутым письменным столом, другой сидел, безвольно откинувшись на спинку кресла, будто задремал, но вместо лица была кровавая каша, истерзанная до костей. У лестницы застыла женщина, грудная клетка раскрыта грубым движением: ребра вывернуты, внутренности извлечены и наверняка поглощены. В воздухе висел смрадный, удушающий аромат, но Иван его почти не замечал. Он не вызывал ни голода, ни насыщения, просто был фоном. Он перешагнул через распростертое тело мужчины, чья рука все еще тянулась к двери, словно в последней, предсмертной попытке бежать. — Ты опоздал, Иван, — донеслось из глубин зала. Голос был довольным, расслабленным и ленивым. — Прости, не успели прибраться. Такая трапеза, знаешь ли, не подается на тарелке. Трое вампиров восседали за длинным дубовым столом. Когда-то здесь красовалась изысканная сервировка, теперь же сверкали лишь куски человеческой плоти. Двое жадно обгладывали кости, третий пил кровь прямо из разорванной шеи мужчины, чья голова безвольно свисала со стола. Они приветствовали Ивана так, будто он заглянул на вечерний чай. — Все веселье прошло без тебя, — продолжал тот, что сидел посередине. Его пальцы оставляли кровавые отпечатки на белоснежной скатерти. — Хотя мы надеялись, что ты поспеешь к самому сладкому. Иван замер. Его лицо оставалось непроницаемым. — Я вижу, — отрезал он сухо, скользнув взглядом по усеянному трупами полу. — Похоже, вы прекрасно обошлись и без меня. Первый вампир, юный на вид, с длинными темными прядями и острыми скулами, усмехнулся, словно услышал забавную шутку. — С тобой всегда одно и то же. Приходишь и смотришь свысока, будто не понимаешь всего смысла, осуждаешь. Но разве мы не берем свое по праву? Люди веками преследовали нас, уничтожали, а ты до сих пор не разделяешь нашей ярости. Второй, тот, что пил кровь, оторвался от своей трапезы. Его губы были измазаны багровой кровью, но говорил он на удивление четко. — Странно, правда. Впрочем… ты всегда был странным. Кажется, у тебя нет ненависти к людям. Но только попробуй снова пожаловаться Третьему Прародителю! Иван устало прислонился плечом к дверному косяку, затем равнодушно ответил: — Я бы сказал иначе. Мне просто все равно. Люди, вампиры… вы все одинаково предсказуемы. Одни убивают из страха, другие из голода, третьи во имя принципов. Но результат… — он кивнул в сторону трупов. — Он не меняется. Первый вампир фыркнул с видимым раздражением. — Ты говоришь так, будто стоишь над всеми нами. — Разве это не очевидно? — спокойно вопросил Иван. — Ненависть ослепляет, а я предпочитаю видеть. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом костей. Сейчас в особняке стоял удушающий запах гниения, и случайный смертный, вошедший сюда, наверняка решил бы, что попал прямиком в ад. Впрочем, от ада это место мало чем отличалось, разве что вместо бесов здесь пировали вампиры. Затем третий вампир откинулся в кресле и вдруг улыбнулся. — Ладно, ладно. Плевать тебе на людей, так и быть. Но ты не можешь отрицать другое. Разве ты не слышал, что говорил Второй Прародитель? Иван поднял взгляд. В его голосе не звучало удивления, но заинтересованность промелькнула. — О чем именно? Вампир с лязгом поставил кубок, сделанный из чьего-то позвоночника, на стол. — О крови. О той самой, особенной, из рода самых жестоких охотников. Она может убивать тех, кто пьет ее, но может и даровать новое начало. Другой подхватил с жаром: — Ты ведь знаешь, Иван! Мы веками скрываемся, прячемся в тени, потому что солнце наш приговор. Но если кровь того рода существует… если кто-то из них еще жив… — он подался вперед, алые глаза вспыхнули голодным огнем. — Мы сможем не просто жить, мы станем выше всех. Эволюция, вот что это, перерождение, называйте как хотите. Мы поглотим их силу и перестанем быть ночными зверями. — Мы сможем выйти под солнце, — закончил третий шепотом. — Я бы хотел. Некоторое время Иван молчал. Затем произнес: — Да, я слышал это. Выходить под солнце было бы удобно. Я бы даже сказал, приятно, — он на секунду задумался, затем усмехнулся. — Но ваша ярость к людям по-прежнему кажется мне смешной. Неужели вам мало мяса в нашем городе? Решили устроить беспорядки по всему миру и привлечь внимание людей? Весело действовать против наших правил? Первый вампир с силой ударил ладонью по столу, воскликнув: — Они же уничтожали нас! Изгоняли, жгли, выслеживали! И подумай сам, из-за них мы даже не можем выйти на свет, нам приходится скрываться, разве это не раздражает?! — Ночь спасает нас, — спокойно поправил Иван. — Но прятаться мы вынуждены не из-за людей. Он перевел взгляд на разбитое окно, сквозь которое едва пробивались первые бледные полоски рассвета. — А из-за солнца. Воцарилась тишина. Затем третий вампир улыбнулся шире. — Да-да. Именно это я и имел в виду, — он щелкнул пальцами, отбрасывая очередной обглоданный фрагмент плоти. — Но если кровь найдется… если мы найдем носителя… Он наклонился ближе, будто делясь сокровенной тайной. — Тогда солнце больше не будет нашим врагом, и в этот новый мир войдут те, кто осмелится за него бороться. Такие, как ты, Иван, даже если ты делаешь вид, что тебе наплевать. — Я не делаю вид, — ответил он. — Мне действительно плевать. Я просто хочу, чтобы вы следовали правилам. Они не смели ему возражать или язвить — дело было в том, что Иван был выше их по статусу, и, несмотря ни на что, они все еще его побаивались. Он оттолкнулся от стены и вошел внутрь, совершенно не обращая внимания на кровь под ногами. Вампиры, оставшиеся позади, уже давно превратились в стаю хищников, занятых пиром и взаимными колкостями. Ивану не было никакого дела до них. Он поднялся по широкой деревянной лестнице, не оглядываясь. Дикие звуки доносились снизу; недавние слова о «веселье» перекликались с глухими ударами, будто кто-то пытался выломать еще одну дверь просто ради забавы. Их действия не несли никакого смысла, это было лишь выражение слепой ярости и примитивного ликования после мести. Иван слушал все это, как будто сквозь толстую стену. Он был среди этих существ, но давно перестал быть одним из них в душе, если у вампиров вообще предполагалось наличие подобного в привычном понимании. Он не торопился, казалось, он точно знал, куда идет, и его ничуть не волновал ни запах разложения, ни абсурд происходящего. Иван привык к этому, хотя даже в городе вампиров настолько зверское поведение считалось недопустимым. И только поднявшись на третий этаж, он слегка приподнял брови, увидев, что запланированная им цель пока еще не тронута мародерами: дверь в кабинет старшего охотника была выбита, внутри царила поспешность. Бумаги валялись на полу, несколько шкафов распахнуты. Иван вошёл внутрь, закрывая за собой дверь одним плавным движением. Тут, наверху, пахло не мясом, а пеплом — кто-то пытался сжечь часть документов в камине. Он прошел к столу; его руки двигались уверенно, словно он уже был здесь однажды или прекрасно понимал ход мыслей охотников. Он выдвинул верхний ящик, но тот был пуст. Во втором оказались лишь сломанные перья и засохшие чернила. И только когда он наклонился ниже, коснувшись пальцами резной панели сбоку, он нашел то, за чем пришел: скрытый замок едва различимо щелкнул, и узкая секция под столешницей подалась вперед. Внутри лежал туго свернутый сверток. Иван развернул его с осторожностью. Там, под несколькими слоями ветхой ткани, находились: во-первых, список фамилий ведущих охотников нынешнего поколения — не краткий перечень, а подробный реестр, с пометками о возрасте, регионе охоты, наследственных особенностях; и во-вторых, небольшая связка ключей, таких разных по форме и весу, что один взгляд говорил о том, что отпирать они должны двери совершенно разного происхождения. Ни один охотник не стал бы хранить подобные вещи без веской причины. Иван поднял один из ключей на свет. Штука оказалась древней, с кованой резьбой, которую даже мастера Вены уже не практиковали. Он задумчиво перекатил металл между пальцами, но через мгновение все убрал обратно: предметы были не для немедленного использования, а для будущего. А будущее, он знал, умеет ждать. Он спрятал сверток под плащ так, чтобы тот не издавал ни звука при движении, и только тогда подошел к окну. За стеклом ночное небо уже бледнело на горизонте. Первый предрассветный отблеск лишь касался крыш домов, но Ивану хватило одного взгляда, чтобы понять: времени у него меньше, чем казалось. Неторопливость вампира не означала неосторожность. Те, кто внизу, могли позволить себе пять минут роскоши, а он нет. Он окинул комнату напоследок, думая, как выглядело место, которое еще вчера было домом охотника, а сегодня кормушкой для вампиров. Морали в этом не было, была только месть и ненависть. Он исчез, сделав шаг, который, казалось, не сопровождался ни звуком, ни движением воздуха. В следующую секунду он уже стоял в городе Сангвеле — в том самом, что существовал только для вампиров и не имел на земле ни координат, ни топографии. Место было устроено так, что человеческий разум не смог бы понять его планировку: темные улицы, переулки, одновременно узкие и широкие, дома, уходящие ввысь, и вечная ночь. Там, где на мгновение появился Иван, слышались не крики, а скорее сдавленные всхлипы людей. Здесь их либо создавали искусственным способом, либо похищали из разных стран; они были мясом, инструментом, иногда материалом, но никогда личностью. Вампиры не притворялись людьми в Сангвеле. Тут они были тем, кем являлись по природе. Иван шел вперед, почти не глядя по сторонам. Он крепко держал сверток под плащом, и шаг его был быстрым и уверенным, будто то, что он забрал в венском кабинете, значило для него больше, чем все, что происходило вокруг. Тогда он и представить не мог, какие врата распахнут эти ключи. Не ведал, кто из пестрящих в списке фамилий окажется тем, кого он ищет. Не подозревал, что одна-единственная строка реестра станет предвестницей грядущей катастрофы. *** Тилл давно забыл, что такое безмятежный сон, а эта ночь и вовсе не принесла ему ни минуты покоя. Утро встретило его не живительным светом, а удушающей усталостью. Он не сразу осознал гнетущую тишину, царящую в поместье, но когда память вернула ему события минувшей ночи, в животе болезненно скрутило. Лишь теперь до него дошло: слуги, сопровождавшие его, не вернулись. Он был готов казнить себя за эту оплошность, но ничего не мог изменить. Тилл не решался проговорить страшную мысль даже в мыслях. Убиты. Лишь он один остался в живых и был возвращен назад, но зачем? Разве не его крови жаждут? Тогда почему убийца или убийцы, если их несколько, щадят его, уничтожая всех вокруг? Он не знал. И это неведение было хуже всего. Он вошел в столовую, где дворецкий уже ждал, застыв неподвижной статуей. Но стоило Тиллу открыть рот, чтобы произнести дежурное приветствие, как взгляд дворецкого, скользнув по нему, ясно дал понять: разговора не избежать. — Милорд… — начал он осторожно, взвешивая каждое слово. — Я должен молить о прощении за то письмо. Я заслуживаю самого жестокого наказания. Я передал его вам, не обдумав риски. И если… если эта поездка оказалась роковой… если кто-то пострадал… Тилл устало потер переносицу и на миг закрыл глаза, собираясь с силами, чтобы не сорваться. — Не стоит извинений, — произнес он наконец. — Это я виноват. Я должен был хотя бы поинтересоваться, откуда пришло письмо, проверить его, убедиться хоть в чем-то. Но я поехал туда, не думая ни о чем. Ночь, подозрительное послание, неизвестный отправитель… я был непростительно глуп. — Милорд… — дворецкий шагнул ближе. — Вы поступили так, как считали нужным. — Я совершил глупость, — перебил Тилл. — И теперь… — он запнулся, не желая произносить вслух горькую правду. — Теперь нет тех, кто доверил мне свою жизнь. Тяжелая тишина нависла над ними. Дворецкий опустил голову, не пытаясь утешить или возразить, ведь любое слово лишь ранило бы сильнее. — Мы уже отправили людей на поиски, — сказал он. — Но, боюсь… — он осекся, и Тилл был благодарен ему за недосказанность. Граф тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Завтра разбуди меня раньше, — произнес он наконец, встретив взгляд дворецкого. — Я отправлюсь к лорду Уинтерсмуру. — К Уинтерсмуру? — дворецкий едва заметно удивился, но этого было достаточно, чтобы Тилл заметил. — После вчерашнего… это разумно? — Разумно или нет не имеет значения, — Тилл обошел стол, проводя рукой по кромке. — Он задавал слишком много вопросов о моей семье, проявлял настойчивость. И слишком внимательно слушал, когда речь заходила о моем роде. К тому же прямая угроза последовала сразу после бала — слишком много указывает на его причастность, он как минимум должен что-то знать. Мне нужно понять, что стоит за его интересом. Дворецкий кивнул, хотя в его взгляде читалась тревога. — Разумеется, милорд. Я распоряжусь. Тилл чуть вскинул голову, желая вернуть себе твердость и долгожданный покой, но ночные кошмары не собирались отступать. Он стоял, чувствуя, как внутри нарастает решительное понимание: он больше не имеет права оставаться наблюдателем. Он не может позволить себе закрывать глаза или надеяться, что беда обойдет стороной. На следующее утро дорога к поместью Уинтерсмура заняла больше времени, чем обычно, и не из-за расстояния, а из-за напряжения, которое повисло в экипаже едва Тилл велел подать его и объявил, что они выезжают немедленно, без предупреждения, будто сама формальность утратила смысл после их с Уинтерсмуром разговора на балу. Трое оставшихся слуг сидели напротив графа, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. Тиллу даже не нужно было всматриваться в их лица, чтобы понять: каждый из них мысленно готовится к гибели, ведь предыдущая поездка с другими слугами закончилась тем, что они не вернулись. Он видел, как один из слуг испуганно сглотнул, когда взгляд графа случайно упал на него, и Тилл, не удержавшись, усмехнулся. — Расслабьтесь, — бросил он, глядя в окно на мокрую мостовую. — У меня нет привычки убивать собственную прислугу. Слуги вздрогнули еще сильнее, и Тилл подумал, что если бы не был самим собой, то тоже нервничал бы рядом с человеком, вокруг которого бесследно исчезают люди. Но в его случае страх смешивался с холодным любопытством: что же во мне такого, что убийцы щадят меня, убивая всех вокруг? Разумеется, ответ возник сам собой: возможно, мертвым он им не нужен. Возможно, он не цель. Возможно, он всего лишь наживка, приз, приманка или что-то еще, за чем стоит неясный замысел. Он вспомнил слова Ивана, его нелепую фразу о том, что он «защищает» его, и эта мысль была настолько абсурдной, что Тилл фыркнул. Какой там защитник — в лучшем случае бесстыдный лжец, в худшем — тот, кто стоит за самими убийствами. Когда экипаж остановился у ворот резиденции Уинтерсмура, тишина внутри стала настолько плотной, что казалось, давила. Тилл вышел первым, холодно велев слугам ждать у входа и не исчезать на этот раз — ирония была настолько откровенной, что один из слуг побледнел до синевы. Внутри поместья его встретили почти мгновенно: управляющий, по всей видимости, был предупрежден о возможном визите или, по крайней мере, не был удивлен настолько, чтобы выдать это. Он почтительно поклонился, сообщил, что лорд занят, но обязательно примет графа, и попросил его подождать в одной из гостевых комнат. Тилл не возражал. Ему было все равно, сколько ждать — дела, которые он, как истинный Деланси, должен был выполнять ежедневно, вызывали теперь лишь раздражение, и после гибели прежних слуг они и вовсе обрушились на него подобно лавине, так что он поручил их тем, кто еще оставался в живых, и искренне надеялся, что они переживут хотя бы неделю. Гостиная, куда его проводили, оказалась уютной: мягкие кресла у камина, столик с графином вина, книги на полках, расположенные нарочито аккуратно. Тилл сел, скрестил ноги и позволил себе несколько мгновений тишины, но мысли не давали покоя — о письме, оказавшемся ловушкой, о слугах, которые так и не вернулись, об их телах, которые не были найдены, о подозрениях, которые все сильнее связывали образ Ивана со всеми этими событиями. И если уж его втягивают в чью-то игру, то он хотя бы собирается понять правила. Когда дверь снова открылась, и управляющий сообщил, что лорд Уинтерсмур готов принять его, Тилл поднялся сразу. Он шел за управляющим длинным коридором, решив, что на этот раз не позволит никому уйти от ответов — ни полунамеками, ни красивыми фразами, ни ложной вежливостью, которой так любит прикрываться аристократия. Сегодня он узнает правду, даже если придется вытаскивать ее из Уинтерсмура по слову за раз. Дверь в кабинет Уинтерсмура распахнулась бесшумно, и Тилл вошел первым. Это была привычка, выработанная еще в детстве, когда мать учила его никогда не позволять прислуге идти впереди в помещениях, где он должен держаться с достоинством. Он едва успел сделать два шага внутрь, когда воздух, густой и затхлый, ударил в лицо тяжелым, металлическим запахом, от которого горло мгновенно сжало. Он остановился. Комната была освещена всего одной лампой на письменном столе, и ее теплый свет казался слишком спокойным и домашним, как будто комната ничего не знала о том, что случилось в ней. Тилл увидел Уинтерсмура не сразу — мозг, как будто защищая его, отказывался соединить силуэт у стула с образом живого человека. А потом увидел. Тело лорда было развернуто вполоборота к двери, словно он пытался подняться, но не успел. Одежда разорвана, кожа в глубоких, рваных полосах, будто кто-то терзал ее когтями. На груди зияла огромная дыра — не аккуратное ранение, а нечто неровное, будто кто-то добирался до сердца, не умея или не желая делать это быстро. Лица… его почти не было. Лишь фрагменты: одна щека, глаз, неестественно вывернутый к виску, и еще одно пятно красной каши, в котором раньше, вероятно, была нижняя челюсть. Кровь стекала со стула на ковер тонкими, медленными нитями. В тишине что-то тихо хрустнуло под ботинком. Тилл взглянул вниз и понял, что наступил на зуб, рядом с которым валялся палец. Его бы вырвало, если бы он позволил себе вдохнуть хоть чуть глубже. Позади раздался звук, как будто кто-то захлопнул дверцу шкафа. Но это был не шкаф. Это был крик, вырывающийся из груди дворецкого, который вошел следом за ним. Мгновение тихое, полное неверия, и затем еще один пронзительный и высокий крик. Дворецкий отшатнулся, споткнулся о порог, упал на колени, хватаясь за грудь, будто пытался удержать собственное сердце от того, чтобы оно вырвалось наружу. — Н-нет… нет… — он мотал головой, как одержимый. — Я… минуту назад… он сидел за столом… говорил со мной… говорил… Господи… Кажется, дворецкий начал молиться. Тилл не двигался и ничего не говорил, он просто смотрел. Чувствовал, как в груди поднимается странная волна — смесь тошноты, страха и чего-то опасно очевидного. Он не был готов к такому. Никто не был бы готов. Но он видел достаточно трупов за свою жизнь, чтобы знать: это не мог сделать человек. Никто не мог за минуту изуродовать так тело, почти полностью съесть заживо, выпить столько крови и разорвать на части. — Встаньте, — тихо сказал он дворецкому, не отводя взгляда от тела. — Немедленно. Дворецкий всхлипнул, но попытался подняться. — Никто… никто не входил… — прошептал он, будто вымаливая прощение. — Я проводил вас… а потом… я не слышал… нич-чего… Пожалуйста, пощадите меня,господин Деланси! — Успокойтесь, — произнес Тилл, хотя сам едва держался. – Отойдите к двери. Он шагнул вперед, повинуясь не здравому смыслу, а нестерпимому порыву. Прикасаться здесь было нельзя, осквернять место преступления — непростительно, но какая-то сила тянула его взглянуть еще раз на безжизненное тело. Не праздное любопытство, а необходимость. Человек, который явно владел важной информацией, замолчал навеки. Его убили, как только Тилл переступил порог. И сделали это мгновенно с чудовищной жестокостью. Самым отвратительным было ощущение, что это произошло в тот самый миг, когда Тилл входил в дом. По позвоночнику пробежали ледяные мурашки. Страх, все чаще смыкавший когти на его сердце, грозил сорвать маску аристократического хладнокровия, обнажить отчаяние и слабость. Дворецкий, до этого момента словно вросший в дверной проем, вдруг оттаял от ужаса. Волна профессионального долга захлестнула его, вытеснив оцепенение. Вскинув подбородок, он судорожно перевел дух, подавил дрожь, и обратился не только к Тиллу, но и к слугам, робко теснившимся у порога: — Я… я немедленно подниму охрану, милорд… Предупредить госпожу Милтнер… Стражу вызвать… сейчас же… Слуги с готовностью бросились исполнять приказ. Топот их ног, приглушенный коврами, отдавался на лестнице, а страх и отчаяние были слишком очевидны. Каждый, проносясь мимо Тилла, бросал на него быстрый, испуганный взгляд — взгляд, которым одаривают человека, необъяснимо оказавшегося в эпицентре бедствия. Но стоило одному из них сделать шаг в кабинет, Тилл взмахом руки преградил ему путь. — Не трогайте ничего. Голос сорвался, прозвучав слишком резко и надрывно, но в его тоне была стальная уверенность, не терпящая возражений. — Милорд… — начал дворецкий, все еще дрожащий от пережитого. — Но… вам тоже не следует… — Я сказал: не трогать… Дайте мне осмотреться. Это не просьба. Приказ графа, в котором никто не посмел усомниться даже в доме, лишившемся хозяина. Дворецкий покорно склонил голову. — Как вам будет угодно, милорд. Тилл снова повернулся к кабинету, к неподвижной изуродованной массе, некогда бывшей лордом Уинтерсмуром. Он старался не приближаться слишком близко, но и не отступал далеко. Смрад ударил в нос волной. Он отвел взгляд от тела, и мысль, которую он отчаянно пытался отогнать, проскользнула в сознание мгновенно. Иван. Он казался человеком, говорил как человек, с той сдержанной учтивостью, что отличает аристократов. Но Тилл никак не мог забыть, что кошмар начался после того, как он впустил Ивана через окно. Но сейчас это не имело значения. Тилл ступал внутри кабинета, стараясь не наступать на пролитую кровь. Его тело съежилось от отвращения, но он не мог отступить и показать слугам свой страх. — Скажи мне, — Тихо произнес он, не поворачиваясь. — Когда здесь в последний раз убирали? Кто-нибудь из прислуги сюда входил? Дворецкий содрогнулся, словно вопрос был кощунственным и неуместным в присутствии растерзанного тела. — Милорд… сейчас не время думать о… — Если господин Уинтерсмур хранил здесь что-то ценное, — перебил Тилл, не поднимая взгляда. — Мне нужно это знать. Ты можешь ответить? Дворецкий застыл, собираясь с силами, чтобы вырваться из оцепенения. Наконец, едва слышно, произнес: — Лорд Уинтерсмур… он всегда держал кабинет запертым. Я сам входил только по его приглашению, чтобы принести напитки или бумаги. Без него… никто здесь не убирал. — Значит, никто ничего не трогал? — уточнил Тилл, не поднимая взгляда. — Никогда, милорд. В комнате снова воцарилась напряжённая тишина. Даже далекий топот ног на лестнице не мог ее нарушить. И мысль, рождающаяся в груди, стала тяжелой, как свинец. Если кабинет всегда был заперт… если никто сюда не входил… Может ли быть такое, что в этом кабинете хранилось что-то секретное? Мог ли Уинтерсмур хранить тут такое? Тилл не знал — это предположение было одновременно опрометчивым и логичным. Он стоял неподвижно, чувствуя, как внутри поднимается волна неприятного понимания. Тот, кто совершил это, проник в запертую комнату, в дом, кишащий слугами. Он мог быть где угодно. И он, без сомнения, охотился за Тиллом. Он не слушал, как дрожащий голос дворецкого твердил, что трогать вещи нельзя, что стража, городские констебли, уже в пути, что любое прикосновение может внести путаницу в расследование. Тилл видел лишь хаос на столе: пергаментные листы, разбросанные так, словно тот, кто их искал, был одержим поиском чего-то жизненно важного. Он подошел ближе, чувствуя жжение в груди. Этот кабинет напомнил ему его собственный дом — такой же закрытый, полный вещей, которых не должен касаться никто, кроме хозяина. На столе лежал плотный конверт из грубой, дорогой бумага. На нем не было имен, только знак: тот самый, что он видел на крышке шкатулки в кабинете матери. Он затаил дыхание, словно золотистый оттиск мог обжечь кожу. — Милорд, прошу вас, — взмолился дворецкий, заметив его движение. — Стража будет здесь с минуты на минуту. Если что-то сдвинется с места… — Возможно, здесь ключ к убийце вашего хозяина. — тихо ответил Тилл, не поднимая взгляда. — Я не имею права позволить вам… — Я не спрашиваю позволения. Слова прозвучали так спокойно, что слуга замолчал. Тилл медленно приподнял конверт, стараясь не издать ни звука. Внутри лежали письма: короткие записки, но достаточно, чтобы понять: Уинтерсмур вел переписку с кем-то, знающим о роде Деланси и других охотниках на вампиров. За дверью послышались шаги. Слуги спешили наверх. Он обернулся, прикрывая письма ладонью, и молниеносно сообразил, как поступить: он спрятал письма в рукаве, достаточно широком, чтобы скрыть их, а пустой конверт вернул на стол, придав ему небрежный вид. — Я ничего не трогал. — негромко сказал он, когда дворецкий неуверенно подошел ближе. Тот окинул взглядом стол, ничего не заметив. — Благодарю вас, милорд. Тилл знал, что вернется сюда, если понадобится. Но сейчас нужно уйти, пока письма находились у него в руках. Он вышел из кабинета, дверь за ним закрылась с оглушительным щелчком. В коридоре застыли двое слуг, один из них был белее полотна. Они поспешно отступили, пропуская его, и проводили взглядом до лестницы. Во дворе ждал экипаж, и холодный воздух лондонского утра отрезвил его быстрее, чем он ожидал. Стража прибудет через несколько минут, и каждый будет задавать вопросы, на которые он не желал отвечать. Но важнее было другое: ощущение, что события выстраиваются в цепь, где каждая смерть каким-то образом связана с ним. Он сел в экипаж и закрыл глаза. Выдох вырвался судорожно. Столько людей вокруг Тилла… и все исчезают с той самой ночи, когда Иван переступил порог его дома. Он не произносил этого вслух, но чувствовал, что слуги думают о том же. Он не знал, кого винить: себя, за то, что впустил незнакомца, или того, кто оставляет за собой трупы. Вина грызла сердце с одинаковой силой. Слуга захлопнул дверцу, кони рванулись вперед. Тилл приказал ехать быстрее. Карета остановилась перед высоким крыльцом. Едва распахнулась дверца, он выскочил наружу. Дворецкий, ожидавший его у входа, склонил голову в поклоне и обратился с привычной заботой: — Милорд, вы вернулись раньше, чем я ожидал. Ваши покои… Тилл прошел мимо, не удостоив его взглядом, бросив на ходу: — Позже. — Милорд?.. – попытался остановить его дворецкий, но граф уже поднимался по лестнице. Тяжелые шаги стихли в коридоре. В холле повисла тишина, нарушаемая лишь перешептыванием слуг. Дворецкий пристально посмотрел на них. — Что случилось? — спросил он властно, не терпя возражений. Слуги словно ждали этого вопроса. Старший из них, все еще бледный, шагнул вперед. — Сэр… лорд Уинтерсмур… — начал он, и голос его дрогнул. — Вы не поверите… его нашли мертвым в кабинете. Граф приехал без предупреждения, а через несколько минут… мы услышали крик дворецкого и… увидели это сами. Я не могу описать… в каком состоянии было тело. Такого никто из нас не видел… Второй слуга добавил тише: – Его словно растерзали и ели заживо. И это произошло незадолго до нашего прихода, сэр. Там был хаос, следы борьбы… и кровь. Море крови. — Граф Деланси был в кабинете? — спросил дворецкий, выслушав до конца, и ни единый мускул на его лице не дрогнул. — Да, сэр, — ответили почти в унисон. — Он осматривал бумаги лорда, а затем велел всем оставить комнату нетронутой до прибытия стражи. Наступила тишина. Дворецкий невольно бросил взгляд в сторону коридора, в который скрылся граф. Слуги, затаив дыхание, ждали его реакции, но он лишь устало вздохнул. — Ясно, — проронил он, выпрямляясь. — Ни слова никому из персонала, пока я не отдам распоряжение. И проследите, чтобы никто не тревожил милорда. Он вернулся в состоянии, требующем полного покоя. Скорее всего прибудут люди из магистрата, будьте готовы. Слуги кивнули слишком поспешно, с облегчением передавая бремя ответственности тому, кто знал, как себя вести в подобных обстоятельствах. А наверху, за дубовой дверью, Тилл впервые за этот страшный день позволил себе опереться ладонью о стену и глубоко выдохнуть, словно до этого момента дышал через силу. Но никто этого уже не видел. Тилл вошёл в библиотеку и тут же захлопнул за собой тяжёлую дверь, будто она могла отсечь его от всего мира, или, по крайней мере, от вины. Полутьма огромного помещения давила на плечи ощутимым грузом, и лишь запах старой бумаги напоминал о матери, о времени, когда мир был прост и безопасен. Он прошёл к дальнему столу, упёрся руками в его край, всматриваясь в непроницаемую тьму между стеллажей. Он винил себя за Уинтерсмура и слуг. Даже за дворецкого, который пока ещё жив, но, как чудилось Тиллу, уже обречён. Он винил себя и вместе с тем ненавидел за то, что не мог понять, что именно делает не так. Если убийца хочет его, почему умирают все вокруг? Если цель запугать, то зачем такая изощрённая жестокость? «Может быть, мне стоит запереться здесь и не выходить вовсе? — промелькнула отчаянная мысль. — Если я выйду, кто станет следующим? Дворецкий? Тот, кто вырастил меня? Кого мать уважала так, как мало кого в своей жизни?..» Он провёл ладонью по лицу, жест был нервный и резкий. Лишь теперь осознал, что ладонь мокрая. Он не слышал, как начал плакать, не чувствовал, как слёзы катятся по щекам и падают на стол, оставляя тёмные пятна на отполированной дубовой поверхности. Тишина была такой плотной, что он слышал собственный пульс, заглушавший всё вокруг, пока лёгкий стук не нарушил это спокойствие. Словно кто-то постучал по деревянной кромке ближайшего книжного стеллажа. — Господин Деланси, — раздался голос спокойный и с едва уловимой насмешкой. — Могу ли я войти? Тилл вздрогнул, отпрянул от стола так резко, что едва не опрокинул стул, и поспешно провёл ладонями по лицу, стирая следы слёз. Он попытался выпрямиться, придать себе обычный холодный вид, но голос всё равно сорвался. — Убирайся… прочь… — попытался он произнести твёрдо, но вышло почти шёпотом, больше полным испуга, чем приказа. — Уже? — удивился Иван, возникая из темноты между стеллажами. — А я только пришёл к тебе. Он шёл медленно, не спеша, будто давая Тиллу время привыкнуть к его присутствию. Тилл отступил, запнулся о ножку стола и, выругавшись, выпрямился, но уверенности это ему не прибавило. — Чего ты хочешь?.. — выдавил он, отводя взгляд. После жутких воспоминаний о том, что убийца сделал с телом Уинтерсмура, Тиллу было смертельно страшно грубить Ивану. — Видеть твоё лицо, — ответил Иван буднично, словно говорил о погоде. — Оно всегда такое занятное, когда ты пытаешься скрыть очевидные вещи. Тилл вновь провёл рукой по щеке, и лишь теперь заметил, что пальцы дрожат. Иван это тоже увидел. Уголки его губ слегка приподнялись, но не в насмешке, скорее с внимательным и изучающим интересом. Он сделал ещё шаг, и прежде чем Тилл успел отступить, его пальцы сомкнулись на руке графа быстро, но не грубо, скорее бережно. Тилл дёрнулся, пытаясь вырваться, но Иван держал крепко. — Ну-ну… — тихо произнёс он. — Не нужно так стараться выглядеть сильным. Особенно когда у тебя… — он повернул ладонь Тилла вверх, проводя пальцем по тонкой линии свежего пореза. — Вот это. Тилл резко попытался вырвать руку, но Иван лишь чуть сильнее сжал его запястье, не причиняя боли, но показывая, что сопротивление бессмысленно. — Где же ты так порезался? — спросил он почти шёпотом. Тилл ещё не успел придумать, как избежать ответа, когда пальцы Ивана внезапно сжались непроизвольно, но куда сильнее прежнего. Боль пронзила ладонь такой острой вспышкой, что Тилл, не в силах выдержать боли, вскрикнул, едва не оседая на ближайший стеллаж. Кровь выступила из пореза сильнее, и именно это, кажется, вернуло Ивана к реальности. Он мгновенно отпустил руку, словно обжёгся. — Чёрт… прости. Прости, Тилл, я не… И только тогда Тилл наконец-то поднял взгляд. Иван стоял перед ним неуверенно и растерянно. Такое выражение лица казалось невозможным для него: ни безмятежной насмешки, ни саркастической уверенности, ни той лёгкости, что всегда сквозила в нем. Он выглядел смущённым. И даже чем-то испуганным? Тилл отдёрнул руку и спрятал её за спину. — Не делай так больше. — выдавил он, стараясь говорить ровно, но голос всё равно предательски дрожал. — Я не собирался, — сказал Иван. — Прости меня, я бы никогда не причинил тебе боли. Секунда повисла между ними в напряжённой тишине. Тилл хотел отвести взгляд, но не смог. — Ты боишься меня. — негромко произнёс Иван. — Было бы странно, если бы не боялся. — Ты думаешь, это я? Убил Уинтерсмура и всех остальных? Тилл почувствовал, как внутри всё сжалось, будто ударил мороз. Он хотел соврать, но горло вдруг перестало слушаться, и он лишь прошептал: — Я… не знаю. Ответ был достаточно честным, чтобы испугать самого Тилла. И достаточно честным, чтобы Ивана развеселить. Он рассмеялся так внезапно, что Тилл отпрянул, будто от удара. — Ты… — прошептал он. — Ты смеёшься? Сейчас? Ненормальный психопат. — А что мне ещё делать? — Иван покачал головой, продолжая улыбаться. — Ты и правда считаешь, что я бы решился расстроить тебя таким образом? Его голос прозвучал мягко, но от этого стало только хуже, потому что в этих словах не было ни капли шутки. — Иван… — начал он осторожно. — Если хочешь знать правду и о себе, и обо мне, и о вампирах с охотниками, спрашивай. Я отвечу. Я больше не хочу скрываться. Но… — взгляд Ивана стал серьезным. — Готов ли ты услышать всё? Тилл, ещё минуту назад дрожавший от страха и боли, внезапно почувствовал, как будто внутри что-то оборвалось и уступило место холодному спокойствию. Он выпрямился, стерев ладонью остатки влаги с глаз, и посмотрел Ивану прямо в лицо на этот раз не отступая. — Да, — уверенно произнёс он. — Говори.