Запах жареного

Канун Рождества. Мы сидим в замызганном отеле где-то на краю света, где ковер пахнет чужими грехами и дезинфицирующим средством, а из крана в раковине капает ровно с той частотой, чтобы сводить с ума. Ландо назвал это «атмосферой». Он всегда находит правильные слова, чтобы обозвать дерьмо золотом. Мерцает ёлка. Не та, пушистая и пахнущая лесом, из детских воспоминаний. Это пластмассовый скелет, собранный на скорую руку, уродливый и кривой, как наше положение дел. Гирлянда моргает аритмично, словно у нее скоро случится инфаркт. Красный. Синий. Красный. Пауза. Темнота, в которой тонет профиль Ландо. Потом снова синий. Он превращается в призрака, в инопланетянина, в кого угодно, только не в того парня, чье лицо печатают на футболках. В бокалах плещется шампанское. Дешевое. Пузырьки в нем ленивые и жирные, они не весело взлетают к небу, а ползут по стенкам, как одноклеточные организмы, обреченные на скорую смерть. Я делаю глоток. На вкус – разочарование и углекислота. Ландо растянулся на диване, который когда-то, наверное, был бордовым, а теперь стал цвета запекшейся крови. Его ноги в дорогих носках закинуты на подлокотник. Он не смотрит на меня, а изучает потолок, где водяные пятна складываются в карту неизвестных миров. — Скучно, — говорит он. Голос у него низкий, расслабленный. Инструмент, на котором он играет лучше, чем водит болид. Хотя, казалось, куда. Я мычу что-то невнятное. Мой внутренний хронометр, тот, что тикает за секунду до рестарта, отстукивает каждую каплю из того крана. Кап-кап-кап. Раз-два. Раз-два. — Может, включим телек? — предлагаю я. — Посмотрим, как какой-нибудь старый дурацкий фильм про Рождество. Где все целуются в снегу и находят щенка в коробке. — А ты смотришь на меня, Оск, и видишь щенка в коробке? — Ландо поворачивает голову. Гирлянда окрашивает его лицо в красный. Дьяволенок в носках за семьдесят фунтов. — Знаешь, я как… олень из упряжки Санты. Олень, который случайно забежал в твой сад и сожрал все твои розы. — Ты сожрал не только розы, — хмурюсь я. — Ты еще и насрал на лужайку. Он смеется. Как будто что-то лопается внутри. Треснутая пластиковая ветка на елке падает на пол с сухим щелчком. — Твоя лужайка, Пиастри, слишком идеальна. Ей не помешает немного хаоса. Немного… натурального удобрения. Он перекатывается на бок, подпирает голову рукой и смотрит на меня. Его взгляд физически ощутим. Как луч лазера, который вот-вот прожжет дыру в моей футболке. Я знаю этот взгляд. Это взгляд охотника, который только что понял, что его добыча не убегает. Что она сама не знает, чего хочет. Он ставит бокал на пол, подходит ко мне. Диван прогибается под его весом, и я по инерции съезжаю к нему. Теперь он близко. Очень. Пахнет его дорогим одеколоном, который не может перебить запах отеля – запах одиночества и отчаяния. — Я вот прямо сейчас, — шепчет он, его губы почти касаются моего уха, — чувствую сцепление. С тобой. Еще чуть-чуть, и мы уйдем в занос. Я пытаюсь отодвинуться, но спинка дивана не позволяет. Она мой сообщник и тюремщик. — Ландо, хватит нести чушь. — Это не чушь. Это физика. Химия. Нахуй биологию. Ты сидишь тут, весь такой правильный, австралийский мальчик с картинки. Смотришь на эту убогую елку, как будто она может осветить твою жизнь. А она не может. Зато я… я могу. Одна его рука лежит на моем плече. Большой палец водит по оголенной коже у ворота футболки. Круги. Все уже круги. Его дыхание горячее. Оно смешивается с моим. Воздух в номере стал густым, как сироп. Я дышу им с трудом. Кап-кап-кап. Раз-два. Раз-два. — Ты совсем ебанулся, — выдыхаю я. Но в моем голосе нет силы. Есть только треск, как у той гирлянды. — В этом и кайф, — он не отступает. Его рука скользит с моего плеча на шею. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но оно жжет, как раскаленный металл после гонки. — Быть ебанутым. Хотя бы один раз. Не в повороте на 300 в час, а вот так. Сидя в говяном отеле в канун Рождества. С парнем, который смотрит на тебя, как на последнего ублюдка на земле. И который, я почти уверен, хочет тебя ударить. Или поцеловать. Или и то, и другое одновременно. В этом, блять, и есть вся соль. Он смеется снова. И на этот раз в его смехе есть что-то хрупкое. Как будто он не просто флиртует. Как будто он предлагает мне спасательный круг. Или тянет меня на дно вместе с собой. — Твоя метафора говно, — говорю я, и мой голос наконец обретает твердость. Ландо замирает на секунду. Потом его лицо озаряется широкой, настоящей улыбкой. Не той, что для камер. А той, что бывает у него в гараже, когда он обманывает всех и выжимает из машины на сотую больше, чем может. Его губы уже не у уха. Они в сантиметре от моих. Я чувствую исходящее от него тепло. Вижу каждую ресницу. Каждый микромимический изъян на его лице. Он ждет. Он мастер провокаций, но последний шаг он всегда оставляет за тобой. Это его фирменный стиль. Заманить в ловушку и оставить дверцу открытой, зная, что ты сам захочешь в нее войти. А снаружи, за зашторенным окном, начинает падать снег. Он падает на грязный асфальт, на крыши таких же унылых отелей, пытаясь укрыть своим белым саваном все это дерьмо. Но у него не получится. Пахнет жареным. Буквально. Из вентиляции тянет запахом горелого масла из ресторана на первом этаже. Но для нас, в этой комнате, в этот момент, это запах жареного. Жареного приличия. Жареных условностей. Жареной карьеры, возможно. Красный. Синий. Красный. Его губы. Мое сердце выскакивает из груди. И тихий, нахальный звук капающей из крана воды, отсчитывающей последние секунды до того, как все изменится. Дело явно пахло жареным. И пахло чертовски вкусно. Мой внутренний инженер, что всегда шепчет о коэффициентах трения и точках торможения, кричал, что это авария. Запрещенная, нелепая, с вылетом с трассы, разлетом карбона на хренову тучу осколков и последующим разбором полетов с участием стюардов, камер и разгневанных боссов. Его язык во рту был на вкус как дешевое шампанское и дорогой цинизм. Я вцепился ему в волосы, не зная, хочу ли я его оттолкнуть или притянуть ближе. Ноги спутались, и мы с грохотом свалились с дивана на пол, на тот самый ковер, пахнущий чужими жизнями. — Блядь, — выдохнул он, его дыхание горячим паром обожгло мою шею. — Наконец-то. Его руки залезли под мою футболку. Его пальцы, холодные, длинные, провели по моему животу. — Всегда хотел знать, какой ты на ощупь под всеми этими… огранками, — прошептал он, и его зубы легонько прикусили мое ухо. — Думал, ты из карбона. Холодный и прочный. А ты… горячий. Я откинул голову назад, ударившись затылком о диван. Боль была острой. Реальность. Она все еще была здесь. — Ландо… — начал я, но он заглушил мой протест своим ртом. — Заткнись, Оск, — его голос был хриплым, губы скользили по моей челюсти. — Не порти момент своими австралийскими приличиями. Ты же хочешь этого. Твой пульс… вот здесь… — он прижал большой палец к моей шее, к сонной артерии, — ты не обманешь физиологию. Он стащил с меня футболку. Воздух, липкий и спертый, обжег кожу. Его взгляд был тяжелым, изучающим. — Вот ты какой. Без своего гоночного комбинезона. Без этой… брони. Просто парень. С родинкой тут… и шрамом здесь. — он провел пальцем по старому шраму на ребре. — Как заработал? — Велосипед. В детстве, — выдавил я. — Мило. А я думал, в драке за честь какой-нибудь леди. Он снял и свою футболку. Его тело было другим. Не таким, как у меня. Более гибким, жилистым. Холст для татуировок, а не монолит мышц. И этот дурацкий свет гирлянды продолжал свое шоу. Красный. Синий. Красный. Он окрашивал его кожу то в цвет страсти, то в цвет трупа. — Ложись, — скомандовал он, и в его голосе снова зазвучали нотки того Ландо, что стоит на подиуме, попивая шипучку из бутылки. — Сам ложись, — огрызнулся я, сбивая его с ног в нелепой борьбе за доминирование. Мы покатились по полу, два идиота в дорогих спортивных штанах, на ковре, который видел виды и похуже. Он оказался сверху, придавил меня весом, его колени впились в мои бедра. — Ну что, Пиастри, — он ухмыльнулся, его дыхание сбилось. — Готов признать мое превосходство? — В твоих грёбаных снах, Норрис. Я перевернул его, оказавшись наверху. Вид сверху. Он лежал, растрепанный, с горящими глазами. Победа. Но какая-то пиррова. Потому что в этой позе не было победителя. Мы оба были заложниками одного и того же дерьмового скрипта. — Ладно, — выдохнул он, перестав сопротивляться. — Ты главный. Так чего же ты ждешь, чемпион? Его руки потянулись к поясу моих штанов. Медленно. Театрально. Пальцы расстегнули пуговицу. Молния распахнулась с грубым, индустриальным звуком. Как будто он вскрывал упаковку с дорогим, хрупким оборудованием. — Интересно, — прошептал он, заглядывая мне в глаза, — а у тебя там все так же идеально откалибровано, как и снаружи? — Можешь провести замеры, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим, хриплым, пропитанным пошлостью, которая была здесь единственным разумным языком. Его рука скользнула внутрь. Холодная. Решительная. Я замер. Все мое тело превратилось в одну сплошную эрогенную зону. Каждый нервный окончание кричало. Мозг отключился. Осталась только биология. Грубая, простая, неприкрытая. — О да, — он усмехнулся, его пальцы обхватили меня, начали медленное, неумолимое движение. — Отличные данные. Я застонал. Звук, которого я стыдился. Звук слабости. Похоти. Полной потери контроля. — Тише, — он приложил палец к моим губам. Потом он сменил тактику. Его голова опустилась ниже. Его дыхание горячим облаком коснулось самой чувствительной части меня. Я впился пальцами в ворс ковра. Мир сузился до этого пятна на полу, до его темной головы у меня между ног, до судорожных вспышек гирлянды. — Ландо… — простонал я снова. Он не ответил. Его рот… его чертов, болтливый, нахальный рот… совершил нечто совершенно немыслимое. Точное. Профессиональное. Как будто он оттачивал это мастерство годами. Мои бедра сами по себе дернулись вверх. В глазах потемнело. Я видел только эти мерцающие огни. Красный. Синий. Красный. Они плясали на его спине, на его сгорбленных плечах. — Давай же, Оскар, — его голос донесся до меня приглушенно, будто из-под воды. — Давай, сдавайся. Покажи мне, на что ты способен. Это была пытка. Самая сладкая пытка в моей жизни. Каждая клетка моего тела, каждая синапсическая связь, выстроенная для контроля, для дисциплины, рвалась, горела и возрождалась в новом, уродливом и прекрасном качестве. Я кончил. Без предупреждения. Без возможности сдержаться. С тихим, сдавленным криком, который был больше похож на звук лопающейся покрышки, чем на человеческий голос. Он поднял голову. Его губы блестели в уродливом свете. Он выглядел довольным. — Вот и все, — сказал он просто. Он повалился на ковер рядом со мной, тяжело дыша. Мы лежали плечом к плечу, два полуголых идиота под уродливой елкой, в комнате, пропахшей нашим общим грехом. Запах жареного стал еще гуще. Теперь это пахло жареной невинностью. Кап-кап-кап, — отсчитывала капельница в раковине. Контрольный инженер, фиксирующий конец заезда. Но я уже знал, что самое интересное было еще впереди. Отдышка. Она была короткой, как тишина в радиоканале после схода машины с трассы. Легкие горели, выжигая остатки шампанского и здравого смысла. Я лежал на спине, наблюдая, как водяные пятна на потолке плывут в такт отступающему адреналину. Мое тело было пустой гильзой, выброшенной после залпа. А потом он пошевелился. Ландо. Этот ебучий хамелеон. Его энергия восстанавливалась с скоростью формулы E. Он приподнялся на локте, посмотрел на меня. Его взгляд был мутным от похоти, но в глубине стальным, расчетливым. Ухмылка медленно поползла по его лицу. — Что, Пиастри, — его голос был хриплым шепотом, обжигающим ухо. — Думал, на этом финишная прямая? Он двинулся с кошачьей грацией, которой от него никто не ожидал. В один момент он был рядом, в следующий — уже верхом на мне, оседлал мои бедра своими коленями. Его голые бедра прижались к моим. Кожа к коже. Липко, жарко. Мой член, предательски быстро оправившийся, снова уперся в него. Физиология — она всегда на стороне ублюдков. — Ага, — он усмехнулся, почувствовав это. — Вот он, настоящий Оскар. Не тот зануда, а тот, кто хочет, чтобы его выебали до потери пульса. Я попытался его сбросить, рывок бедрами, попытка перевернуться. Но он был готов. Его колени впились в меня с обеих сторон, как тиски. Он был легче, гибче, а главное — грязнее. Он не играл в честную борьбу. Он играл на победу. — Куда же ты, чемпион? — он наклонился, его губы снова у моего уха. Его дыхание пахло мной. — Испугался? Думал, будешь тем, кто водит? — Он коротко, почти по-дружески похлопал меня по щеке. — Милый. Наивный. В этой песне я пою партию сопрано. Он выпрямился, сидя на мне, как король на троне, сплетенном из дерьма и осколков моих принципов. Его руки скользнули к моему поясу, к джинсам, которые все еще были застегнуты на одну пуговицу. — Давай-ка избавимся от этого хлама, — проворчал он, стаскивая с меня джинсы и трусы одним резким движением. Воздух снова коснулся обнаженной кожи. Я лежал под ним полностью голый, уязвимый, как стриптизерша на первом круге. Потом он занялся собой. Его член стоял, твердый и требовательный, будто еще один палец, указывающий на мою слабость. — Видишь? — он взял себя в руку, провел от основания к голове, демонстративно. — Твоя жопа это моя гоночная трасса. Я попытался сказать что-то. «Нет». «Стой». «Мы не можем». Но из горла вырвался только хриплый, беззвучный выдох. Мой мозг кричал о нарушении протокола, о несанкционированном доступе, о фатальной ошибке. Он наклонился снова, его тело прижалось к моему. Грудь к груди. Живот к животу. Его член, горячий и упругий, уперся в промежность, скользнул ниже, к тому самому месту, которое было дверью в последнюю крепость моего самоуважения. — Шшш, — он прошептал, как будто успокаивая дикое животное. — Не бойся. Это всего лишь физика. Вход. Трение. Нагревание. Я позабочусь о смазке. Он плюнул себе в ладонь. Грубый, первобытный звук. Плевок на палец перед тем, как вставить вилку в розетку. Он нанес его на себя, на кончик своего члена, потом его пальцы, скользкие и нахальные, нашли мое анальное отверстие. — Блядь, — вырвалось у меня, когда его палец, один-единственный, с дипломатией тарана, начал входить внутрь. — Тесно, — констатировал он с одобрением в голосе, как инженер, обнаруживший идеальный аэродинамический профиль. — Очень тесно. Идеально. Он добавил еще слюны. Его палец двигался внутри меня, растягивая, готовя почву. Это было унизительно. Это было отвратительно. И черт возьми, это заводило меня так, как ничто иное в жизни. Мой собственный член, зажатый между нашими животами, бился в истерике, требуя внимания. — Ладно, — он вытащил палец с мокрым звуком. — Поехали. Он приподнялся на коленях, взял свой член у основания и приставил его к моему растянутому, влажному от его же слюны анальному отверстию. Головка, тупая и неумолимая, уперлась в мышечное кольцо. Я зажмурился. Весь мир сузился до этой точки давления. До этого ожидания прорыва. — Расслабься, Оск, — его голос прозвучал почти нежно, что было хуже любой грубости. — Это будет… нежно. Он надавил. Боль. Острая, разрывающая, ярко-белая. Как авария. Как удар о стену на полной скорости. Я вскрикнул. — Блядь, Ландо! — Знаю, знаю, — он прошептал, не останавливаясь. Его движение было медленным, но неумолимым, как движение тектонических плит. — Первые сантиметры самые сложные. Потом… потом будет только жарко. Он входил в меня. Он заполнял меня, раздвигал изнутри, занимал пространство, которое до этого принадлежало только мне. Боль смешивалась с невероятным, извращенным чувством наполненности. Он был везде. Во мне. На мне. Вокруг меня. И потом… он был внутри полностью. Весь. Его лобок прижался ко мне. Он замер, тяжело дыша. — Вот и все, — он выдохнул, и в его голосе слышалось что-то вроде благоговения. — Полное погружение. Черт возьми, Оскар. Ты… невероятный. Он начал двигаться. Первые толчки были осторожными, исследовательскими. Потом он нашел ритм. Вход. Выход. Глубоко. Медленно. Я лежал под ним, разбитый, побежденный. Мои руки беспомощно скользили по ворсу ковра. Но внутри… внутри что-то зажигалось. Искра. Пламя. Адреналин, но другой. Не от скорости. От сдачи. От того, что тебя используют. От того, что ты всего лишь дорога под колесами гонщика, который мчится к своему финишу. Он ускорился. Его движения стали резче, грубее. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых выдохов. Он смотрел на меня, его глаза были стеклянными, пустыми. В них не было ни насмешки, ни нежности. Только чистая, животная концентрация. — Да, вот так, — он рычал, вгоняя в меня себя снова и снова. — Вот так, сука. И я принимал. Стонал. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, помогая ему, предавая последние остатки своего достоинства. Я был его трассой. Его болидом. Его подиумом. И в этот момент, в этом уродливом номере, под моргающей елкой, это было единственное, что имело значение. Запах жареного стал невыносимым. Он висел в воздухе, как призрак нашего греха. Мы его и жарили. На медленном, пошлом огне. Ритм стал промышленным. Не любовным, не страстным. Механическим. Как будто внутри меня работал какой-то древний, пневматический молот. Ландо, этот ебучий метроном нашего падения, отстукивал каждый удар своими бедрами. Вход. Выход. Глубоко. Безжалостно. Его руки впились в мои плечи, пригвоздив к ковру. Я был образцом для испытаний. — Держись, Пиастри, — его голос был хриплым, лишенным всякой игривости. Чистая концентрация. Я пытался отстраниться, отползти, найти хоть крупицу контроля в этом хаосе. Но он был повсюду. Его тело. Его запах. Его дыхание, вырывающееся короткими, горячими порциями мне в лицо. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся. Ухмылка хищника, который знает, что добыча уже в капкане. — Куда, а? — он вогнал в меня себя особенно резко, заставив меня выгнуться и захрипеть. — Здесь только я. И то, как ты трешься о мой член своей узкой, австралийской попкой. Он сменил угол. Сделал это с инженерной точностью. И вдруг он попал… туда. В какую-то невыносимую, запретную точку, от которой все внутри вспыхнуло белым светом. Мое тело вздрогнуло, из горла вырвался нечеловеческий, визжащий звук. Предвестник конца. Оргазм, огромный, как цунами, начал подниматься из глубин, сметая все на своем пути. — Нет, ты не должен, — прошептал он, и его рука молниеносно сжала основание моего члена, перекрывая поток с сокрушительной, профессиональной жестокостью. Оргазм ударил в эту искусственную плотину и отступил, перевернувшись внутри меня волной невыносимого, нереализованного напряжения. Это было хуже, чем боль. Это была пытка надеждой. Это было как заглушить двигатель на красной линии. Взрыв, который не случился, остался булькать у меня в животе расплавленным свинцом. — Блядь! — закричал я, пытаясь вырваться. — Отпусти, сука! — Не-а, — он продолжал двигаться, его ритм даже не сбился. Он просто добавил еще слюны на свои пальцы и снова ввел их в меня, растягивая, готовя к следующему раунду. — Ты кончишь, когда я скажу. А я еще не сказал. Он снова нашел ту точку. Снова. И снова. Каждый толчок был ударом молота по наковальне моего сознания. Мир расплывался. Отель, ёлка, капающий кран — все это превратилось в абстрактное пятно, в фон для единственной реальности: его тела, движущегося во мне, и этого чудовищного, неотпускающего напряжения в моем животе. — Ты… ебанутый… — выдохнул я, мои пальцы судорожно впились в его оголенные предплечья. — Спасибо, — он усмехнулся, и пот с его лба капнул мне на губы. Соленый. Как море, в котором мы оба тонули. — Это лучший комплимент, который я слышал. Дай-ка я покажу тебе, на что я способен ещё. Он вытащил себя почти полностью, оставив внутри только кончик, и я невольно издал жалобный стон, протестуя против внезапной пустоты. А потом он вошел обратно. Не толчком. А медленным, неумолимым, разрывающим движением. Это было настолько интенсивно, что у меня потемнело в глазах. — Вот так, — он рычал, его голос сорвался на низкий, животный регистр. — Вот так, Оскар. Чувствуешь? Он был везде. В каждом сантиметре моего тела. В каждом синапсе моего мозга. Он выедал меня изнутри, как ржавчина, оставляя только оболочку, наполненную им и этим невыносимым желанием. Я начал молить. Сначала про себя. Потом вслух. — Ландо… пожалуйста… — Пожалуйста, что? — он наклонился, его губы коснулись моего уха. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. — Кончить… — просипел я, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Позволь мне кончить. — Нет, — он отстранился, его глаза сияли диким, сумасшедшим огнем. — Еще нет. Он снова ускорился. Его движения стали почти яростными. Я чувствовал, как его тело напряглось, как его собственное удовольствие подбиралось к критической точке. Он был на грани. И он тащил меня за собой в эту бездну. — Сейчас… — он выдохнул, и его пальцы впились в мои бедра так, что останутся синяки. — Сейчас, Оскар… Готовься… к финишу… Его тело затряслось. Глухой, сдавленный стон вырвался из его груди. И я почувствовал это — горячий, пульсирующий выброс глубоко внутри себя. Это было… интимнее, чем все, что было до этого. Последнее нарушение. Последнее клеймо. В тот же миг его рука разжала хватку на моем члене. Это было похоже на то, как срывают заглушку с перегретого котла. Оргазм, который он так долго сдерживал, вырвался на свободу с такой силой, что мое тело вздыбилось, оторвавшись от пола в судорожной дуге. Это был не взрыв удовольствия. Смерть и рождение в одном лице. Крик, который вырвался из меня, был лишен всяких слов, это был просто звук, чистый, нефильтрованный, первобытный выброс всего, что во мне было. Я рухнул на ковер, обмякший, пустой. Двигатель, выработавший свой ресурс. Дымящиеся обломки. Ландо тяжело рухнул на меня сверху, его вес придавил меня к полу. Он был мокрый, липкий, его дыхание обжигало мою шею. Мы лежали так, два трупа на поле боя, которое устроили сами. Минуту. Две. Единственным звуком было наше хриплое, прерывистое дыхание и все тот же ебучий капающий кран. Кап-кап-кап. Потом он медленно, с трудом приподнялся на руках и посмотрел на меня. Его лицо было бледным, изможденным, но в глазах плясали черти. — Ну что, — его голос был сорванным шепотом. — Я же говорил. Самый ебанутый секс. Я не мог говорить. Я мог только кивнуть. Потому что это был не просто самый ебанутый секс. Это был самый лучший секс за всю мою жизнь.