Незнакомец

Холодный мрамор галерей дворца отражал свет тысяч свечей, утопая в перешёптываниях знати. Бал в честь дня рождения короны Хван Хёнджина был тщательно выверенным спектаклем, где каждый гость — марионетка. А сам король, восседая на троне из чёрного дерева, — безмолвный кукловод. Хван Хёнджин был воплощением ледяного спокойствия. Его тёмные волосы, собранные в безупречный узел, и пронзительный, лишённый эмоций взгляд выдавали в нём человека, для которого человеческие чувства были лишь слабостью. Его безумие не было буйным; оно было тихим, рациональным и оттого вселявшим ещё больший ужас. Одна его улыбка могла стать приговором. Именно таким он был в тот вечер, наблюдая за танцующими с видом скучающего хищника. Пока его взгляд не зацепился за единственное пятно цвета в море приглушённых тонов. У арочного входа, будто сошедший со страниц запретной книги, стоял юноша. Его золотистые волосы, ниспадавшие волнами на плечи, казалось, воровали весь свет зала. Он был одет в костюм небесно-голубого шелка, а длинный пиджак, струящийся вокруг его стройных ног, действительно напоминал платье. Но главным были его глаза — два озера чистой морской воды, ясных и затуманивающих разум. Его улыбка, яркая и по-детски чистая, резанула Хёнджина по живому, вызвав щемящее чувство, которое он не мог идентифицировать. Это был Ли Феликс. Он пробрался сюда тайком, сердце его колотилось в такт музыке. После смерти матери, его светловолосой ангела-хранителя, а затем и отца, сломленного горем, его жизнь превратилась в ад. Мачеха, завладевшая наследством, превратила его в прислугу, в тень, вытирающую пыль с портретов своей же бывшей семьи. Сегодня, пока она и её дочери готовились к балу, он надел спрятанный наряд — последнюю память о матери, бережно перешитую своими руками — и сбежал в ночь. Феликс чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он прижался к колонне, боясь привлечь внимание, но не в силах оторвать восторженного взгляда от роскоши вокруг. Внезапно пространство вокруг него очистилось. Сквозь толпу неспешной и властной походкой приближался сам король. Зал замер. Хёнджин остановился перед ним, его высокий рост заслонил собой весь мир. «Ты не танцуешь», — произнёс он. Это не было вопросом. Голос был ровным и холодным, как сталь. Феликс, парализованный страхом, лишь покачал головой. Он не знал, что это король. Перед ним был просто самый могущественный и прекрасный человек из всех, кого он видел. «С тобой сложно говорить, когда ты прячешься у колонны», — Хёнджин протянул руку. Его пальцы были удивительно холодными. Феликс, повинуясь безмолвному приказу, положил свою дрожащую ладонь в его. Касание обожгло ледяным огнём. Они закружились в танце. Феликс, привыкший к тяжелой работе, двигался с природной грацией. Его голубой наряд развевался, а золотые пряди касались раскрасневшихся щёк. Он не смел поднять глаз, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд. «Твоё имя?» — спросил Хёнджин, его лицо оставалось маской бесстрастия. Ум Феликса заработал с невероятной скоростью. Он не мог назвать своё настоящее имя. Мачеха узнает, и тогда — кара. Инстинкт самосохранения заставил его солгать. «Крис... Меня зовут Крис», — выдохнул он, подняв на незнакомца свои морские глаза, полные вины и страха. Тонкие губы Хёнджина дрогнули в подобии улыбки. Он видел ложь как на ладони. Она была такой же прозрачной, как и вся сущность этого юноши. И это заинтриговало его ещё больше. «Ты не отсюда, Крис», — констатировал он, ведя его по паркету. «Я... гость из дальних земель», — снова солгал Феликс, и его взгляд помутнел. — «Уезжаю на рассвете». Для Феликса этот танец стал глотком воздуха перед неминуемым удушьем реальности. Но когда часы начали бить полночь, его охватила паника. Он вырвал свою руку. «Мне пора! Простите!» На этот раз Хёнджин не стал его останавливать. Он лишь наблюдал, как золотоволосый юноша, подхватив полы своего нелепого пиджака-платья, пулей вылетел в распахнутые двери в ночь. Он не оставил после себя хрустальной туфельки. Лишь призрачное ощущение тепла на ледяных пальцах короля и образ морских глаз, полных лжи. Хёнджин медленно повернулся к своему капитану стражи, появившемуся рядом как по волшебству. «Найди его», — его голос был тихим и абсолютно спокойным. — «Блондин с глазами цвета моря. Он назвался Крис. Я хочу видеть его в тронном зале до того, как взойдёт солнце». Он не потерял туфельку. Он потерял свободу. А Хван Хёнджин, холодный и безумный король, никогда не проигрывал на своей охоте. Спокойствие, с которым он отдал приказ, было страшнее любой ярости. Феликс, добежав до своего чердака, ещё не знал, что его ложь лишь разожгла аппетит хищника. Охота на Золотого Криса началась. *** Солнце ещё не взошло над особняком Ли, когда Феликс, содрогаясь от холода и остатков страха, прокрался через чёрный ход обратно в свою реальность. Роскошный голубой наряд был бережно спрятан под половицей, а сам он, надев потрёпанную серую одежду служки, принялся растапливать очаг. Сказка кончилась. Начался очередной день рабства. Его мир состоял из трёх имён: Стефани, Луиза и Мигель. Мачеха, Стефани, — женщина с глазами-щелочками и сердцем, жёстким, как кремень. Она никогда не поднимала на него руку; её оружием были слова, холодные и отточенные, впивающиеся в самое больное. После смерти отца она стала полновластной хозяйкой не только состояния, но и самой жизни Феликса. «Опять проспал, бездельник?» — её голос прозвучал с верхнего этажа, прежде чем она сама появилась в дверях кухни. — «Или тебе кажется, что дрова сами в печь залетают?» Феликс молча кивнул, торопливо начиная начищать медный таз для умывания. Он никогда не спорил. Это было бесполезно. Вслед за матерью спустились её дочери — Луиза и Мигель. Луиза, старшая, унаследовала материнскую пронзительность взгляда и вечно брюзжащий тон. Мигель же была полной, капризной и постоянно жующей конфету. «О, смотрите, наше золотое солнышко проснулось, — фыркнула Луиза, с отвращением разглядывая Феликса. — И волосы свои эти, цыплячьи, опять не убрал. Вид отвратительный». Феликс машинально провёл рукой по волосам. Длинные, светлые пряди мешались во время работы. Он находил спасение в простом ритуале: он аккуратно собирал их в низкую косичку у самого затылка. Это был его маленький бунт. Прятать их совсем означало позволить им победить, позволить стереть последнюю память о матери. А так — они были с ним, просто прибраны, как он прибирал весь этот дом. «Феликс! Мои кружева нужно отнести в прачечную! И мой любимый платок ты так и не выстирал!» — капризно протянула Мигель, крошки от печенья падали на только что выметенный пол. «После того как приготовит завтрак, идиоты, — отрезала Стефани. — И свари тот самый суп, с травами. У меня от вчерашнего бала голова болит». Феликс кивнул, превратившись в автомат. Он чистил, резал, подметал и мыл. Его руки, привыкшие к грубой работе, тем не менее хранили память о нежности — памяти о матери, учившей его готовить. Он встал у плиты, чтобы приготовить суп. Это был его танец. Тот самый, что он танцевал с таинственным незнакомцем во дворце, был миражом. А это — реальность. Ловкие движения ножа, нарезающего овощи ровными ломтиками, — это были па. Шипение лука на раскалённом масле — музыка. Он вкладывал в еду всю ту заботу, которую больше некому было дарить. Он танцевал с ковшом, с кастрюлей, с веником — пучком сушёных трав, который он использовал для аромата. Он закрывал глаза, и на мгновение ему чудился далёкий звук скрипки, а не ворчание Стефани из гостиной. «Не забудь про имбирь, Феликс! И чтобы не слишком острый!» — донёсся голос Мигель. Он не отвечал. Он просто танцевал дальше — его косичка из золотых волн покачивалась в такт движениям. Он был принцем на своей кухне, а свеник в его руке — прекрасной, но молчаливой партнёршей. Это был единственный танец, который ему был дозволен. Он и представить себе не мог, что в этот самый момент по всему городу рыскала королевская стража. Что холодные глаза Хван Хёнджина, короля, с которым он танцевал, мысленно вновь и вновь возвращались к образу золотоволосого «Криса», чья ложь была такой же хрупкой и прозрачной, как первый лёд. Охота шла полным ходом, и щупальца холодного безумия уже протягивались к порогу его дома, где он, завязывая косичку и танцуя с кастрюлями, даже не подозревал, что рассвет принесёт ему не просто новый день тяжёлого труда, а нечто гораздо более страшное. *** Солнце в этот день было особенно щедрым, заливая золотым светом задний двор особняка. Феликс, напевая себе под нос, развешивал на протянутых веревках гору белого белья. Простыни и пододеяльники, развеваясь на лёгком ветерку, превращались в призрачные паруса, а его собственная золотая косичка так и норовила выскользнуть из-за уха и щекотать щёку. Внезапно он услышал мягкий топот копыт и тихий голос, донёсшийся со стороны садовой калитки: «Кажется, я нашёл источник самой мелодичной песни во всём королевстве». Феликс вздрогнул так, что чуть не уронил деревянную корзину. Он выглянул из-за огромной белой простыни,и увидел *Его*. Того самого незнакомца с бала. Только сегодня тот был одет не в роскошные одежды, а в простой, но элегантный тёмно-зелёный камзол. Он стоял, держа под уздцы своего вороного коня, и улыбался — улыбка была тёплой и совсем не пугающей. Паника заставила Феликса отпрянуть назад. Он юркнул за развешенную простыню, как за белоснежную ширму. Теперь он был скрыт от глаз, но сквозь тонкую ткань видел смутные очертания фигуры у забора. «Простите, я, кажется, снова вас напугал», — послышался голос Хёнджина, звучавший с искренним сожалением. «Я просто гулял. Меня зовут Хёнджин. А вы... вы всё ещё Крис?» Из-за простыни, украшенной прищепками, как ёлочка игрушками, послышался смущённый вздох. Феликс видел, как тень Хёнджина сделала шаг ближе, и инстинктивно отступил, заставив простыню колыхнуться. «Нет... — тихо проговорил он, глядя на свои рабочие руки, отражённые в блестящей жестяной тазе. — Мне жаль, что я солгал. Меня зовут Феликс. Ли Феликс». Вместо упрёков он услышал мягкий, бархатный смех. Этот смех был таким приятным, что Феликс невольно улыбнулся в ответ, спрятав улыбку в складки простыни. «Ли Феликс, — произнёс Хёнджин, пробуя имя на вкус, и оно звучало в его устах как самая красивая мелодия. — Это имя подходит вам куда больше. Оно... солнечное. Как и ваши волосы». Феликс почувствовал, как по его щекам разливается румянец. Он робко выглянул из-за своего укрытия, держась за край простыни, словно за театральный занавес. Хёнджин стоял всё там же, его руки были мирно сложены на груди, а взгляд выражал лишь доброжелательное любопытство. «Вы... вы не сердитесь?» — осмелился спросить Феликс. «Сердиться? За то, что вы подарили мне самый запоминающийся танец за последние годы? И за этот утренний концерт? — Хёнджин покачал головой, и солнечный луч поймал в его тёмных волнах рыжие искорки. — Напротив. Я подумал, что, возможно, мне стоит гулять по этой аллее чаще. Если вы, конечно, не против». Он говорил так просто и искренне, что вся тревога Феликса растаяла, как утренняя роса. Он вышел из-за своей простынной крепости, всё ещё слегка смущённый, но уже не испуганный. «Я... я не против», — прошептал он, и его морские глаза засветились изнутри. «Вот и прекрасно, — Хёнджин мягко улыбнулся. Он посмотрел на корзину, на развешанное бельё, на Феликса в его простой одежде, и в его взгляде не было ни капли высокомерия. — Тогда я не буду вам мешать. До следующей встречи, Ли Феликс». Он кивнул на прощание, легко вскочил в седло и тронулся в путь, ещё раз обернувшись и улыбнувшись. Феликс стоял, словно завороженный, глядя ему вслед. Он поднёс руку к своей косичке и с улыбкой поправил выбившуюся прядь. Воздух был наполнен запахом чистого белья, яблоневого цвета и чего-то нового, сладкого и многообещающего. Возможно, в его жизни, полной серых будней, наконец-то появился свой собственный, тихий и по-настоящему милый секрет. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------- Спасибо котенки за прочтение