Идеальный незнакомец

Тишина в лифте была оглушительной, нарушаемая лишь гулом механизма и нервным постукиванием каблука Минхо по полированному полу. — Я до сих пор не понимаю, зачем ты меня сюда притащил, — прошипел Минхо, поправляя воротник своей простой черной рубашки. Он выглядел так, будто его вели на казнь. — У меня завтра утром пробежка, Феликс. Пробежка! А не похмелье и смутные воспоминания о коже и цепях. Феликс лениво оперся о бархатную стену лифта. Его собственный наряд — кожаные штаны, обтягивающая сетчатая майка и изящный ошейник с шипами — говорил о полной уверенности в себе. — Расслабься. Ты же мой моральный якорь. Или свидетель, чтобы потом опознать тело, — усмехнулся он. — Мне нужна разрядка, Хо. А обычные клубы и приложения меня больше не устраивают. Все эти милые свидания и романтичные ужины... Скучно. — Твои запросы, прости, слегка специфичны, — проворчал Минхо. — Лёгкий БДСМ — это не «слегка специфичны», это моя потребность, — парировал Феликс. — И здесь, как мне сказали, это понимают. Лифт плавно остановился, и двери разъехались, выпустив наружу приглушенные ритмы трип-хопа и густой аромат кожи, дорогого парфюма и чего-то еще, пряного и возбуждающего. «Красная Комната» была именно таким местом, каким ее описывали: полумрак, разбитый алым и золотым светом, силуэты тел в самых разных конфигурациях, от невинных объятий у баров до откровенных сцен в специально отведенных нишах, скрытых полупрозрачными занавесями. Минхо замер на пороге, глотая воздух. Феликс же, напротив, расправил плечи, и его глаза загорелись хищным блеском. Он быстро нацепил на лицо свою полумаску — черную, с позолоченными узорами, скрывающую верхнюю часть лица. Феликс толкнул локтем остолбеневшего Минхо, вырывая его из ступора. — Ну же, великий атлет, двигай. Ты привлекаешь к себе внимание стоянием столбом, — он кивком указал на бар, утопающий в багровых огнях. — А мне не хочется, чтобы моего «морального якоря» спугнули до начала главного события. Минхо сглотнул, заставив себя оторвать взгляд от пары, слившейся в поцелуе у стены, где на кожаном корсете одной из них отчетливо выделялись затейливые шнуровки. Он судорожно нащупал в кармане собственную маску — простую, алую, без изысков, которую Феликс сунул ему еще у входа, — и надел ее, будто щит. Маска скрыла половину его лица, но не могла скрыть растерянности в глазах. Они начали пробираться сквозь толпу, и Минхо невольно прижимался к Феликсу, словно в детстве, когда пугался темноты. Шепот его был полон немого ужаса. — Ладно, «Красная Комната», ладно, атмосфера... Но скажи мне, Феликс, где ты вообще находишь таких знакомых, которые рекомендуют тебе подобные заведения? — он кивнул в сторону ринга, где двое в масках и с блестящей кожей отрабатывали сложную, отточенную связку с помощью плётки. — У тебя в записной книжке есть раздел «Садо-мазо»? Уголок губ Феликса под маской дрогнул в снисходительной ухмылке. Он ловко лавировал между телами, будто родился здесь. Его уверенность была раздражающе обаятельной. — Милый Минхо, — протянул он, игриво щелкнув по ошейнику друга, отчего тот вздрогнул. — У меня очень, очень много интересных знакомых. И поверь, их рекомендации всегда... безупречны. Так что расслабься. Понаблюдай. Может, и тебе понравится. Они наконец добрались до бара, отделанного черным мрамором. Минхо с облегчением схватился за стойку, как за якорь спасения в этом море запретных удовольствий, в то время как Феликс уже обводил зал оценивающим, голодным взглядом, отыскивая ту самую, идеальную пару для своей «разрядки». Минхо, всё ещё чувствуя себя рыбкой, выброшенной в аквариум с пираньями, ухватился за идею выпить как за спасательный круг. Его взгляд скользнул по ряду загадочных бутылок и сложной конструкции барной стойки. — Два... э-э... «Кровавых заката», — выдавил он наугад, ткнув пальцем в первое попавшееся вычурное название в меню. Бармен, импозантного вида мужчина в кожаном жилете и с татуировками, похожими на древние руны на предплечьях, лишь молча кивнул и принялся колдовать над шейкерами. Через пару минут перед Минхо оказались два бокала с густой алой жидкостью, в которой тонули кусочки сухого льда, создавая эффект дымящегося вулкана. Минхо сунул один бокал в руку Феликсу, который, не отрываясь, изучал помещение, его поза напоминала охотника, высматривающего дичь. Феликс машинально принял бокал, сделал глоток и поморщился. — На вкус как грех с привкусом запретного плода, — проворчал он, но отставлять не стал. Минхо же глотнул своё зелье и чуть не поперхнулся — оно оказалось обжигающе крепким. Он уже собрался пожаловаться Феликсу на выбор напитка, как тот, не поворачивая головы, тихо и очень чётко произнёс: — Не смотри сразу. В углу, у колонны с канделябром. На тебя уже минут пять как пялится парень в маске цвета твоих штанов. И, скажу я тебе, смотрит с нескрываемым... интересом. Минхо резко сглотнул, и коктейль пошёл не в то горло. Он закашлялся, слёзы выступили на глазах. Давясь и хватая ртом воздух, он всё же не удержался и метнул украдкой взгляд в указанном направлении. И правда. В тени высокой каменной колонны, увенчанной массивным чёрным канделябром, стоял мужчина. На нём была тёмно-серая, почти чёрная рубашка, навыпуск, и такие же тёмные, обтягивающие штаны. Его маска была простой, кожаной, глубокого индигового цвета, скрывающей всё, кроме упрямого подбородка и чувственного рта. И этот незнакомец действительно смотрел прямо на него. Его поза была расслабленной, но взгляд... взгляд был тяжёлым, пристальным, заставляющим кровь приливать к щекам. — Он не на меня пялится, — просипел Минхо, отводя глаза и чувствуя, как горит всё его лицо. — Он смотрит, как я давлюсь этим чёртовым «Закатом»! Это взгляд медицинского работника! Феликс наконец оторвал взгляд от толпы и одарил друга широкой, довольной ухмылкой. — О, нет, милый. Это взгляд охотника, который только что выследил самую забавную и нервную добычу во всём клубе. Поздравляю, Хо. Похоже, ты тут кому-то приглянулся. Пока Минхо бормотал под нос что-то нелестное о клубе, коктейлях и вообще о дурном вкусе Феликса в выборе развлечений, сам Феликс уже мысленно отстранился от его нытья. Его внутренний радар, настроенный на поиск определённого типа энергии, вновь сканировал зал. Взгляд скользнул по симпатичному парнишке в кожаном бандаже, прикованному к стене декоративными наручами. «Сабмиссив, причём явный, — мгновенно оценил Феликс. — Мило, но скучно. Мне нужно сопротивление». Чуть дальше, у самого танцпола, мощный мужчина в чёрном корсете и с хлыстом в руке демонстрировал свою власть над коленопреклонённой партнёршей. «Доминант, да. Но блондин, — с лёгким презрением подумал Феликс, — А я не люблю блондинов. По-моему, это мой личный цвет». Он изучал людей ещё несколько минут, отбрасывая один вариант за другим, пока его взгляд не наткнулся на чужой — такой же пристальный, изучающий, полный немого вызова. Из-под белоснежной маски с серебряными прожилками на него смотрел мужчина. Высокий, с плечистым силуэтом, облачённый в простую, но дорогую чёрную рубашку. Он стоял непринуждённо, одной рукой опираясь о барную стойку в другом углу, и его тёмные глаза бесстыдно скользили по Феликсу с ног до головы, задерживаясь на ошейнике, на открытой коже у декольте майки, на плотно обтягивающих кожаных штанах. Взгляд был таким прямым, таким властным, что по спине Феликса пробежал знакомый холодок. В нём было что-то смутно знакомое, какая-то глубокая, подсознательная нота, но Феликс отогнал это чувство. Сейчас ему было всё равно. Этот взгляд был именно тем, что он искал — обещание жёсткости, контроля и той самой «разрядки», ради которой он здесь оказался. Не отводя глаз от незнакомца, Феликс наклонился к Минхо. — Ладно, нытик, я отойду на пару минут. Не скучай, — бросил он, уже мысленно находя путь к бару. Минхо, всё ещё пунцовый от внимания своего собственного «поклонника», посмотрел на него с таким немым, жалостливым ужасом, будто Феликс объявил о своём намерении прыгнуть в клетку со львами. — Феликс, подожди... — начал он, но было уже поздно. Феликс уже сделал шаг навстречу тому тягучему, полному напряжения взгляду, и всё вокруг — и бормотание Минхо, и музыка, и гул толпы — перестало иметь значение. Каждый шаг Феликса был отмерен ритмом его собственного учащённого пульса. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам, его тело, затянутое в кожу, двигалось с хищной грацией. Он чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд незнакомца из-под белой маски — скользящий по походке, по бёдрам, по напряжённым рукам. Этот взгляд был почти осязаем, словно чья-то невидимая рука уже сжимала его затылок. Мысли путались, превращаясь в обрывки влажных, постыдных фантазий. Он уже представлял это с мучительной чёткостью: как те сильные руки перевернут его, прижмут к прохладной стене, лишая возможности двигаться. Как низкий, с хрипотцой голос отдаст короткую, не терпящую возражений команду. Грубо. Жёстко. Без нежностей и лишних слов. Именно так, как он любил — когда стирается грань между болью и наслаждением, а в голове остаётся только белый шум. Он мысленно примерял на себя ощущение жгучего прикосновения плётки по спине, оставляющей яркие полосы. Представлял, как холодная кожа ремней или верёвок впивается в запястья, фиксируя его, делая беззащитным и полностью зависимым от воли другого. Да, возможно, со связыванием. Возможно, с плёткой. Эта мысль заставила его сглотнуть и украдкой провести языком по пересохшим губам. Они уже были в нескольких шагах друг от друга. Феликс видел, как под тонкой тканью чёрной рубашки играют мышцы на плечах и предплечьях незнакомца, когда тот слегка переменил позу. Видел уверенный, прямой взгляд, в котором не было ни капли сомнения. И Феликс знал — он не ошибся. Это будет именно то, что ему нужно. Та самая, долгожданная, очищающая разрядка. Он остановился прямо перед ним, подняв подбородок в немом вызове, позволяя тому властному взгляду скользить по своему лицу, шее, ошейнику. Воздух между ними сгустился, наполнившись статикой невысказанных желаний и обещаний. Уголки губ Феликса дрогнули в вызывающей, игривой ухмылке. Адреналин и предвкушение заставляли кровь гудеть в висках, заглушая звоночек тревоги, который пытался пробиться сквозь туман желания. — Что, котёнок, проглотил язык? — его голос прозвучал чуть хрипло от возбуждения. — Или моя красота лишила тебя дара речи? Из-под белой маски донесся тихий, низкий смешок. Глубокий, бархатный, с той самой знакомой хрипотцой, что врезалась в память навсегда. Голос, который он слышал в своих самых сокровенных и самых болезненных снах. — Боже, Феликс, — прошептал мужчина, и каждый слог был ударом молота по стеклянной стене, которую Феликс выстроил вокруг своего прошлого. — Ты ни капли не изменился за эти годы. Все та же язвительная самоуверенность. Словно парализованный, Феликс застыл. Воздух вырвался из его легких одним коротким, болезненным выдохом. «Эти годы». Под маской мир сузился до щелочки, сквозь которую он видел только эти губы, слышал только этот голос. Память нанесла удар под дых, вытаскивая на свет обрывки смеха, шепота на подушке, горьких слов прощания. Он машинально, почти бессознательно, протянул руку к белой маске, чтобы сорвать ее, чтобы увидеть, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Но его пальцы не успели коснуться фарфора. Хёнджин поймал его запястье в воздухе. Его хватка была твердой, но не грубой, сжимающей ровно настолько, чтобы остановить, но не чтобы причинить боль. Электрический разряд от этого прикосновения прошел по всему телу Феликса. — Тебя... тебя не должно здесь быть, — выдавил Феликс, и его собственный голос прозвучал чужим и слабым. Он пытался выхватить руку, но пальцы Хёнджина не ослабли. — Ты... ты улетел. В Америку. Учиться. Мы... мы расстались. — Я закончил обучение две недели назад, — тихо, глядя ему прямо в глаза, ответил Хёнджин. Его большой палец невольно провел по нежной коже на внутренней стороне запястья Феликса, по едва заметной голубой вене. Этот старый, забытый жест был таким же знакомым, как и его голос. — Вернулся. И, кажется, попал точно в точку. Из груди Феликса вырвался сдавленный, почти болезненный стон. Он не предназначался для чужих ушей — это был звук, рождённый глубоко внутри, там, где притаилась старая, не зажившая рана. Год. Они встречались всего один год. Но этот год он мог бы без колебаний назвать лучшим в своей жизни. Хван Хёнджин, парень с улыбкой, способной растопить лёд, и взглядом, который видел его насквозь. Вне стен спальни он был нежным, чутким и понимающим, мог часами слушать его глупые истории и утешать после плохого дня. Но за закрытыми дверьми... Там просыпался кто-то другой. Тот, кто читал его тело, как открытую книгу, кто знал, когда нужно быть жёстким, а когда — проявить милосердие. Тот, чьи прикосновения могли быть и властным приказом, и ласковым отпущением. Хёнджин был для него идеалом. Золотой серединой, невозможным алхимическим сплавом нежности и доминирования. И именно он, как парадоксально это ни звучало, стал причиной всех последующих разочарований Феликса. После него все казались пресными, слишком мягкими или, наоборот, грубыми без изящества. Он стал меркой, которой никто не соответствовал. Призраком, который стоял между ним и всеми остальными. И самым большим парадоксом было то, что инициатором расставания стал он сам, Феликс. Когда родители Хёнджина объявили о его отъезде на учёбу в Америку, Феликс, с его рациональным, почти циничным взглядом на мир, не видел иного выхода. Он никогда не верил в отношения на расстоянии. Они казались ему медленной, мучительной агонией, растянутой во времени. Лучше чистый, резкий разрыв, чем годы сомнений, ревности и неизбежного отдаления. И вот теперь этот «чистый разрыв» стоял перед ним, держа его за запястье, а боль, которую он когда-то попытался пресечь на корню, оказалась жива и жгла изнутри. Хёнджин тихо хмыкнул, и в этом звуке было столько горькой нежности, что у Феликса свело желудок. — Ну что, Феликс? — его голос прозвучал приглушенно, почти интимно, под прикрытием клубного гула. — Неужели даже «привет» не скажешь? Не скажешь, как рад меня видеть? Его пальцы все так же сжимали запястье Феликса, но теперь это было не столько удержание, сколько прикосновение. Напоминание. — А я, знаешь ли, скучал, — продолжил Хёнджин, и Феликс понял, что тот не врет. Это была не уловка, не попытка манипуляции. Это была простая, оголенная правда, висящая в воздухе между ними, тяжелая и сладкая, как мед. И в этот момент все его планы — все мысли о том, чтобы дерзко огрызнуться, вырваться и сбежать, забыв этот позор, — рассыпались в прах. Бравада, за которую он так отчаянно цеплялся, испарилась, уступая место чему-то непреодолимому, той всепоглощающей жажде, что привела его сюда. Черт возьми. Черт возьми этого Хван Хёнджина и его способность обнажать его душу за секунду. Феликс резко выдохнул, и его поза из обороняющейся вновь стала вызывающей. Он не потянулся к маске, не попытался высвободиться. Вместо этого он шагнул ближе, сократив дистанцию до опасной, так что края их одежд почти соприкоснулись. — Я не собираюсь ложиться спать сегодня, пока меня хорошенько не оттрахают, — его голос прозвучал низко и хрипло, прямо в пространство между ними. Он поднял взгляд на человека напротив, и в его глазах горел знакомый Хёнджину огонь — огонь вызова и полной самоотдачи. — Даже если для этого придется переспать с моим чертовым бывшим. Уголки губ Хёнджина под маской дрогнули в едва уловимой улыбке. В его глазах вспыхнуло что-то темное, триумфальное и голодное. — Тогда нам лучше найти место поукромнее, — произнес он, и его хватка на запястье Феликса на мгновение стала тверже, прежде чем он повел его за собой, прочь от бара, вглубь клубного полумрака. Хёнджин уверенно вёл его, минуя основную толпу, в сторону затенённого коридора, скрытого за тяжёлой бархатной портьерой. Феликс, едва поспевая, с иронией заметил, разрывая напряжённое молчание: — Всего две недели, а ты, похоже, уже изучил здесь все потаённые уголки. Впечатляет. Не зря время проводил. Хёнджин лишь коротко хмыкнул, не замедляя шага. — Я изучил это место в первую же неделю, — его голос, низкий и спокойный, нарушил тишину, заставив Феликса вздрогнуть. — Знал, что рано или поздно ты здесь появишься. Феликс попытался высвободить руку, но хватка лишь усилилась, небольно, но окончательно. — С чего бы это? Возомнил себя провидцем? — язвительность прозвучала фальшиво, и он это знал. Хёнджин остановился, повернулся к нему. В полумраке его глаза под маской казались бездонными. — Потому что знаю тебя. Знаю твои… потребности, — он сделал паузу, давая словам просочиться внутрь, как яд. — И был уверен, что ты так и не нашел никого, кто мог бы с ними справиться. Никого, кто был бы для тебя идеалом. Как я. Слова попали точно в цель, разом обнажив все те годы пустых свиданий, разочарований и молчаливого отчаяния. Феликс почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и инстинктивно уперся спиной в прохладную стену, ища опору. Черт возьми. Черт возьми этого человека, который видел его насквозь, даже спустя годы. Который знал его больные точки лучше, чем он сам. Гордость, последний оплот защиты, подняла в нем голову. Он заставил губы растянуться в насмешливую ухмылку. — Самоуверенность — твоя врожденная черта, Хван? — его голос дрогнул, выдав слабость, которую он отчаянно пытался скрыть. — Думаешь, мир вертится вокруг тебя? Что я все эти годы ходил и томился по своему бывшему? Хёнджин придвинулся ближе, входя в его личное пространство, загораживая собой весь мир. Одна его рука все так же сжимала запястье Феликса, а вторая уперлась в стену рядом с его головой, запирая его. — Нет, — тихо, почти по-свойски, прошептал он, и его дыхание коснулось губ Феликса. — Я не думаю, что мир вертится вокруг меня. Но я знаю, что ты вертишься вокруг той пустоты, что я в тебе оставил. И сегодня ты пришел сюда, чтобы ее заполнить. Любой ценой. Даже моей. Он был прав. И в этом не было ни капли сомнения. Феликс закрыл глаза на мгновение, сдаваясь, капитулируя перед этой неоспоримой правдой, и в тишине коридора его собственный сдавленный вздох прозвучал как приговор. — Хватит болтать, — его голос сорвался, выдавая нетерпение и остатки растерянности. — Веди. Или ты разучился это делать? Хёнджин коротко усмехнулся — звуком, который Феликс ненавидел и по которому скучал одновременно. Его хватка на запястье Феликса наконец ослабла, но он тут же перехватил его за локоть, поворачивая и направляя дальше по коридору. — Как скажешь. Они миновали несколько глухих дверей, и коридор уперся в еще одну портьеру, на этот раз из тяжелого черного бархата, по обе стороны от которой стояли два невозмутимых охранника. Хёнджин кивнул одному из них, и тот молча отдернул занавес, открывая небольшой, слабо освещенный зал с элегантной стойкой администратора. — «Алые покои», — прошептал Феликс себе под нос, узнав место по слухам. Это была та самая, легендарная часть клуба, куда пускали лишь избранных — или тех, кто был готов платить за уединение и особые условия. Хёнджин подвел его к стойке, где строгая женщина в безупречном костюме и с маской-веером в руке бесстрастно скользнула по ним взглядом. — Комната. На несколько часов, — сказал Хёнджин, его тон не оставлял пространства для обсуждения. Он не глядя протянул черную кредитку. Феликс наблюдал, как пальцы женщины бегло пробежали по экрану планшета, как прозвучал тихий щелчок терминала. Никаких лишних вопросов, никаких взглядов. Просто бизнес. «Идеальное место», — с горькой иронией подумал он. — Комната «Обелиск», — безжизненно произнесла администратор, возвращая карту. — Все условия вы знаете. Сигнальная кнопка — у изголовья кровати и в ванной. Приятного времяпрепровождения. Один из охранников молча вышел из-за стойки и жестом пригласил их следовать. Он провел их по короткому, абсолютно белому коридору, где приглушенный свет исходил прямо из стен, и остановился у матовой стеклянной двери без номерка. Легкое движение руки — и дверь бесшумно отъехала в сторону. — Всё необходимое внутри. Вас не побеспокоят. Хёнджин кивнул и, легким давлением на локоть, ввел Феликса внутрь. Дверь так же бесшумно закрылась за ними, отсекая последние звуки внешнего мира. Комната оказалась просторной и аскетичной. Никаких вычурных деталей, никакой показной роскоши. Доминантой стояла широкая кровать с черным кожаным изголовьем, оснащенным набором прочных колец. Рядом — невысокая тумба, на которой аккуратно были разложены несколько предметов: кожаная плеть, наручники с мягкой подкладкой, масло для массажа. В воздухе витал слабый, чистый запах кожи и антисептика. Феликс замер посреди комнаты, чувствуя, как реальность наконец настигает его. Он был здесь. С Хёнджином. В месте, созданном для того, о чем он так долго мечтал и чего так отчаянно боялся. Хёнджин отпустил его локоть и сделал шаг назад, медленно снимая свою белую маску. И вот он — его лицо. Те же черты, что и раньше, но заостренные временем, ставшие более резкими, более взрослыми. И те же глаза, которые смотрели на него теперь без какой-либо защиты, полные понимания и той самой, знакомой до боли, власти. — Ну что, Феликс, — тихо произнес Хёнджин, и его голос прозвучал уже без барьера маски, обжигающе откровенно. — Мы здесь. Что теперь? Феликс гулко сглотнул. Сухой, нервный щелчок кадыка, выдавший всю его потерянность раздался в комнате. Феликс стоял, скованный невидимыми цепями, и Хёнджин наблюдал, как под бледной кожей его шеи двигается эта предательская косточка. Медленно, почти лениво, Хёнджин провел языком по собственным пухлым губам, словно пробуя на вкус воздух, заряженный их общим напряжением. Феликс сделал короткий вдох, собираясь что-то выпалить — защиту, насмешку, что угодно, лишь бы разорвать это давящее молчание. Но слова застряли в горле. Хёнджин сократил расстояние между ними одним плавным, неотвратимым шагом. Он не шел — он наступал, как стихия. И прежде чем Феликс успел моргнуть, его губы были захвачены. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Хёнджин впился в его губы с голодом, в котором смешались годы разлуки, злость и все та же, невыносимо знакомая жажда. Феликс издал сдавленный стон, рожденный где-то глубоко в груди, и его тело мгновенно обмякло, предательски отвечая на давно забытое чувство. Его челюсть расслабилась, губы сами собой разомкнулись, приглашая. Хёнджин не заставил себя ждать. Его язык грубо вторгся в его рот, властный и требовательный. Это был не ласковый исследовательский танец, а проверка на прочность, напоминание о том, кто здесь задает правила. И пока их языки вели эту безмолвную, яростную войну, пока Феликс цеплялся за плечи Хёнджина, чтобы просто не рухнуть на пол, свободная рука Хёнджина поднялась к его лицу. Пальцы скользнули по затылку, нащупывая шелковую ленту его маски. Один точный, быстрый рывок — и узел развязался. Черная полумаска с позолоченными узорами бесшумно соскользнула на пол, обнажая лицо Феликса, залитое румянцем смущения, желания и полной потери контроля. Он был открыт. Совершенно беззащитен перед тем, кто знал все его тайны и все его слабости. Хёнджин оторвался от его губ с влажным, причмокивающим звуком, оставив Феликса дезориентированным и задыхающимся. Но передышка длилась лишь долю секунды. Губы тут же обрушились на его шею — не ласково, а жадно, почти жестоко. Феликс вскрикнул, когда острые зубы слегка впились в нежную кожу, а затем почувствовал, как губы Хёнджина присасываются, вытягивая кровь к поверхности, помечая его. В это же время сильные руки толкнули его по направлению к кровати. Феликс, ослепленный ощущениями, инстинктивно сделал шаг назад, ожидая, что его бросят на черную кожу. Но Хёнджин резко дернул его за локоть, заставив сохранить равновесие и остаться стоять. — Не так быстро, — прорычал Хёнджин прямо в его ухо, горячее дыхание обожгло кожу. Его руки уже скользнули под сетчатую майку, грубыми ладонями впиваясь в оголенные бока. — Ты вел себя там, у бара, как последний наглец. Язвил, строил из себя... Такой непослушный. Одна рука резко дернула вверх, сдирая майку через голову и отбрасывая ее в сторону. Прохладный воздух комнаты обжег обнаженную кожу, покрытую испариной. Феликс попытался собрать остатки бравады. Он открыл рот, чтобы бросить колкость, сказать, что Хёнджин сам всегда был его личным испытанием на прочность. Но слова застряли в горле, когда большие, шершавые ладони легли на его грудную клетку, прижимая, но не причиняя боли — обещая ее. Взгляд Феликса потемнел, зрачки расширились, пожирая радужку. Он видел свое отражение в темных, бездонных глазах Хёнджина — растерянное, покорное, пойманное. Он слабо кивнул, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, когда он прошептал: — Да... Я был плохим. Усмешка, тронувшая губы Хёнджина, была медленной, полной удовлетворения. Его пальцы все еще сжимали бока Феликса, чувствуя, как под кожей учащенно бьется сердце. — Рад, что ты это осознаёшь, — его голос прозвучал низко и властно, без прежней насмешки. Чистый, неразбавленный авторитет. — Теперь это будет проще. Его руки отпустили Феликса. Одним плавным движением Хёнджин развернулся и уселся на край широкой кровати, откинувшись на прямые руки. Поза была непринуждённой, но полной ожидания. Взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Феликсу. — Сними штаны, — прозвучала короткая команда. В комнате, поглощённой тишиной, она отозвалась гулким эхом. Феликс, всё ещё пытаясь отдышаться, опустил взгляд. И замер. Взгляд его прилип к промежности Хёнджина, к тёмной ткани обтягивающих брюк, под которыми отчётливо проступал мощный, возбуждённый контур его члена. По жилам Феликса пробежала горячая волна, сдавив горло и заставив сердце бешено колотиться. Слюна обильно скопилась во рту, и он сглотнул, с трудом отводя глаза. Он заставил свои пальцы, внезапно непослушные и дрожащие, потянуться к застёжке кожаных штанов. Пуговицы с треском расстегнулись, молния опустилась с низким шелестом. Он наклонился, стягивая плотную кожу с бёдер, и вместе со штанами на прохладный пол упало и его тёмное бельё. Он выпрямился перед сидящим мужчиной, полностью обнажённый, если не считать ошейника на шее. Кровь прилила к его лицу, но он не опускал глаз. — Хорошо, — тихо произнёс Хёнджин, и в его голосе прозвучала скрытая похвала. Он слегка раздвинул колени. — Подойди ближе. Феликс сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался вплотную к краю кровати, между разведённых ног Хёнджина. Прохладный воздух комнаты ласкал его горячую кожу, но жар, исходивший от тела другого мужчины, был куда ощутимее. Он стоял, опустив руки по швам, в позе ожидания, чувствуя, как напряжённая тишина в комнате сгущается, становясь почти осязаемой. — Хороший мальчик, — тихо произнес Хёнджин, и его ладони легли на гладкую кожу бёдер Феликса. Прикосновение было обманчиво нежным, почти ласковым, но в нём таилась стальная уверенность. Большие, тёплые руки медленно скользили вверх-вниз, ощущая лёгкую дрожь, пробегавшую по телу Феликса. Затем Хёнджин наклонился вперёд, и его губы, горячие и влажные, прикоснулись к впадине живота Феликса, чуть ниже пупка. Феликс судорожно вздохнул, его пальцы впились в ткань чёрной рубашки на плечах Хёнджина, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Это простое, почти интимное прикосновение обожгло сильнее, чем любая грубость. — Ты помнишь наши правила, Феликс? — голос Хёнджина прозвучал прямо у его кожи, заставляя её покрываться мурашками. Феликс, опьянённый прикосновением, на секунду замешкался. Мысли спутались, уступая место чистому ощущению. Ответа не последовало. Шлёп! Резкий, звонкий звук заполнил комнату. Ладонь Хёнджина со всей силой обожгла его ягодицу, оставляя на коже жгучий отпечаток. Феликс ахнул, его тело вздрогнуло, а пальцы ещё сильнее впились в плечи мужчины. — Помню! — выдохнул он, поспешно, почти испуганно. — Хозяин, я помню. — Повтори их, — приказал Хёнджин, его губы снова скользнули по животу, словно награждая за покорность, но тон не допускал неподчинения. Феликс закрыл глаза, собираясь с мыслями, чувствуя, как жар от шлепка растекается по всей его коже. — Зелёный... всё хорошо, — начал он, голос предательски дрогнул. — Жёлтый... пауза. Красный... всё останавливается. — Молодец, — тихо, почти ласково проворковал Хёнджин, и его губы снова прикоснулись к напряженной коже живота Феликса, медленно, влажно перемещаясь вниз, к лобковой кости. Он намеренно обходил стороной вздымающийся, истомленный член, от чего по коже Феликса бежали мурашки нетерпения. — Готовился ко мне, солнышко? Растягивал себя? Голос Феликса сорвался на хриплый, прерывистый выдох. Он кивнул, слишком перевозбужденный, чтобы выговорить слово. — Да, хозяин. Хёнджин медленно откинулся назад, оперевшись на прямые руки. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по обнаженному телу Феликса, прежде чем он потянулся к тумбочке у кровати. Движение было спокойным, уверенным. Он открыл ящик, и на мгновение в комнате прозвучал тихий шелест упаковки, а затем щелчок открывающейся крышки. В его пальцах блеснул прозрачный флакон с лубрикантом. Он вернулся в прежнюю позу, положив флакон рядом с собой на черное покрывало. — Покажи мне, — приказал Хёнджин, и в его низком голосе прозвучала непоколебимая власть. — Садись на меня. Хочу видеть, как ты это делаешь. Феликс не смог сдержать низкий, сдавленный стон, когда Хёнджин сильной рукой притянул его еще ближе. Его возбужденный член грубо тёрся о дорогую ткань рубашки, и это мимолетное трение, такое мучительное и недостаточное, заставило его вздрогнуть всем телом. Но он послушно переступил последние сантиметры и опустился на колени Хёнджина, чувствуя под собой твердые мышцы бедер. Хёнджин протянул ему флакон. Пальцы Феликса дрожали, когда он взял прохладный пластик. Щелчок открывающейся крышки прозвучал невероятно громко в тишине. Он наклонил флакон, и густая, прохладная смазка вылилась ему на пальцы, заставляя вздрогнуть от контраста с пылающей кожей. Взгляд его был прикован к темным глазам Хёнджина, который наблюдал за ним с невозмутимым, хищным спокойствием. Запрокинув голову и сглотнув, Феликс завёл смазанные пальцы за спину. Он видел, как в глазах Хёнджина вспыхивает одобрение, когда он, без прелюдий, ввел в себя сразу два пальца. Громкий, прерывистый стон вырвался из его груди, эхом отозвавшись в стерильной комнате. Боль, острая и растягивающая, мгновенно сменилась глубоким, разрывающим чувством наполненности. Его лицо исказилось гримасой, в которой смешались боль, стыд и невыносимое наслаждение. Глаза затуманились, губы дрожали. А Хёнджин смотрел. Смотрел с темным, бездонным удовлетворением, не пропуская ни одной судороги на его лице, ни одного сдавленного вздоха. Его собственное дыхание стало чуть глубже, а в глазах горел огонь абсолютного триумфа — он снова владел им. Полностью. Феликс торопливо, почти отчаянно, толкал в себя пальцы, пытаясь нащупать ту самую точку, что заставит его забыть обо всем. Но его собственные пальцы были слишком коротки, и все, что он чувствовал — это мучительное, давящее напряжение, не приносящее облегчения. — Хозяин... — его голос сорвался на жалобный, срывающийся шепот, полный отчаяния и похоти. — Пожалуйста... Я не могу... Войди в меня сам. Из груди Хёнджина вырвалась тихая, низкая усмешка. Он наблюдал за его тщетными попытками, его взгляд был тяжелым и насмешливым. — Слишком требовательный, — прошептал он, его губы почти коснулись уха Феликса. — И непослушный. Ты должен был подготовить себя как следует. А теперь просишь, чтобы я исправил твою ошибку. Феликс хныкнул, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слезы унижения и возбуждения. Но его стон превратился в резкий, захлебывающийся звук, когда Хёнджин внезапно прижал его руку к его же спине, не давая вытащить пальцы. Одновременно с этим, указательный палец другой руки Хёнджина грубо раздвинул его ягодицы, обнажая растянутый, блестящий от смазки вход. — Но раз уж ты так просишь... — Хёнджин проронил сквозь зубы, и его собственный, смазанный палец грубо, без предупреждения, втиснулся внутрь, прямо рядом с пальцами Феликса. Феликс вскрикнул, его тело выгнулось от шока и слишком резкого проникновения. Его собственная рука была зажата между их телами, а палец Хёнджина двигался внутри него жёстко, толкаясь в те точки, которые были ему недоступны. Феликс застонал, когда палец Хёнджина с точностью скользнул по тому самому чувствительному месту внутри него. Волна острого, почти болезненного удовольствия пронзила его, заставив бедра непроизвольно дёрнуться. — Ещё... хозяин, пожалуйста... — вырвался у него срывающийся, жалобный шёпот, полный непереносимой жажды. Ответом стал резкий, огненный шлепок по его уже покрасневшей ягодице. Феликс ахнул от неожиданной боли, смешавшейся с наслаждением. — Совсем обнаглел, — голос Хёнджина прозвучал прямо у его уха, низко и опасно. — Сам не справился, а теперь командуешь? Слёзы выступили на глазах Феликса, и он захлёбывающе, прерывисто забормотал, прижимаясь лбом к груди Хёнджина: — Простите... простите, хозяин. Я... я буду послушным. Обещаю. Хёнджин на мгновение замер, оценивая его искренность. Затем его палец, всё ещё находящийся внутри, медленно вышел, оставив Феликса пустым и содрогающимся. — Хорошо, — произнёс он, и в его тоне вновь зазвучала неоспоримая власть. — Тогда покажи. Ложись на кровать. На спину. И вытяни руки к изголовью. Феликс, дрожа всем телом, послушно сполз с его колен и неуверенно сделал шаг к кровати. Шелковая поверхность была прохладной под его горячей кожей. Он лег, как ему было приказано, и закинул руки над головой, его пальцы инстинктивно вцепились в ремни на кожаном изголовье. Он лежал, полностью открытый, его учащенно бьющееся сердце и предательски возбуждённое тело — всё на виду, всё в распоряжении Хёнджина. Хёнджин молча поднялся с кровати, его движения были плавными и полными целеустремленности. Он сделал несколько шагов к невысокой тумбе, где его пальцы безошибочно нашли то, что искали — пару широких кожаных наручников с мягкой внутренней подкладкой. Металлические пряжки глухо звякнули в тишине, когда он взял их в руки. Он вернулся к ложу, его тень накрыла Феликса, лежащего с закинутыми за голову руками. Но прежде чем прикоснуться к нему, Хёнджин остановился, его взгляд стал вопрошающим и серьезным. — Цвет, Феликс, — его голос прозвучал четко, без прежней насмешки. Это был не приказ, а вопрос, полный ответственности. Феликс, всё ещё дрожа от предвкушения и остатков унижения, встретил его взгляд. Его грудь высоко вздымалась, но в глазах читалась ясность. — Зелёный, — выдохнул он, и в этом слове была не только покорность, но и доверие. — Хозяин... Зелёный. Только тогда, получив этот ответ, Хёнджин позволил себе едва заметный кивок. Он наклонился, его пальцы обхватили запястье Феликса, прижимая его к холодному металлическому кольцу на изголовье. Прозвучал резкий, властный щелчок, когда язычок пряжки вошел в зацепление. Затем второй. Ремни были затянуты плотно, но не больно, оставляя лишь легкое, неоспоримое давление, напоминание о плене. Хёнджин замер на мгновение, его взгляд скользнул по прикованной к изголовью фигуре, и в глубине его темных глаз вспыхнуло глубокое, безраздельное удовлетворение. Картина была идеальной: Феликс, распластанный на черном шёлке, его запястья скованы мягкой, но неумолимой кожей, а в глазах — смесь страха, стыда и пожирающего ожидания. Он медленно провел пальцами по щеке Феликса, ласково, почти нежно, а затем большим пальцем оттянул его нижнюю губу вниз, обнажая влажную внутреннюю поверхность. — Слушай внимательно, — его голос прозвучал тихо, но с железной интонацией. — Если ты сейчас хорошо поработаешь ртом, если угодишь мне... я, возможно, подумаю о том, чтобы простить твою сегодняшнюю дерзость. Понял? Феликс не смог сдержать слюну, обильно наполнившую его рот. Он лишь быстро, преданно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его взгляд прилип к рукам Хёнджина. Пальцы Хвана потянулись к пуговицам на своей черной рубашке. Одна за другой, они расстегивались с тихими щелчками. Он скинул ткань с плеч, и она бесшумно упала на пол, обнажив торс с рельефными мышцами, которые играли под кожей при каждом движении. Затем его руки опустились к поясу. Прозвучал шипящий звук молнии, и вот уже темные брюки вместе с бельем упали к его ногам. И тогда Феликс увидел его. Во всей его возбужденной, внушительной красоте. Член Хёнджина, твердый и готовый, наконец предстал перед его голодным взглядом. Воздух с силой вырвался из легких Феликса, и он инстинктивно потянулся вперед, насколько позволяли наручники, немо моля о том, что не мог выговорить. Ладонь Хёнджина, широкая и тёплая, легла на макушку Феликса. Прикосновение было на удивление мягким, почти ласковым, контрастируя с напряжённой атмосферой в комнате. Его пальцы нежно вплелись в светлые пряди, слегка массируя кожу головы. — Вот так, — тихо прошептал Хёнджин, и в его голосе прозвучало одобрение. Второй его рукой он взял себя за основание, направляя набухшую, блестящую от возбуждения головку к губам Феликса. Тот не заставил себя ждать. Его губы, уже приоткрытые в немом ожидании, сомкнулись вокруг члена. Он принял его за щёку, не пытаясь сразу взять глубоко, а лишь обхватив губами и начав медленные, почти ленивые движения. Влажное, тёплое прикосновение заставило Хёнджина непроизвольно выдохнуть тихий, сдавленный стон. Его рука на макушке Феликса не становилась грубее. Напротив, он продолжал нежно поглаживать его волосы, наблюдая, как тот работает. Он позволял ему задавать этот неторопливый, почти мечтательный ритм, наслаждаясь самой картиной: его бывший, полностью подчинённый и лишённый всей своей язвительной бравады, с покорностью принимающий его в свой рот. Каждое движение головы Феликса, каждый слышимый влажный звук лишь усиливал тяжёлое, горячее напряжение внизу его живота. Это была власть, сладкая и полная, и Хёнджин не спешил её отпускать. Феликс, почувствовав, как пальцы Хёнджина впиваются в его волосы, понял — момент нежности прошёл. Наступала расплата за всю его дерзость. И вместо того чтобы ждать, когда его начнут использовать по-настоящему, он решил действовать на опережение. Его язык, проворный и знающий, скользнул по самой чувствительной точке — уздечке, заставляя Хёнджина резко выдохнуть. Затем кончик языка с нажимом упёрся в щель уретры, и из груди мужчины вырвался сдавленный, хриплый стон. Это был сигнал. Хватка в его волосах стала железной, готовой направить его, подчинить. Но Феликс был быстрее. Он сделал один глубокий, подготовительный вдох носом, полностью расслабил мышцы горла и челюсти и одним плавным, но решительным движением насадился на член Хёнджина, поглотив всю его длину. Мир сузился до этого одного ощущения — плотной, пульсирующей плоти, заполнившей его рот и уперевшейся в самую глубину гортани. Головка с силой прижалась к задней стенке, вызвав мгновенный рвотный спазм. Из глаз Феликса брызнули слёзы, заливая щёки и затуманивая взгляд. Воздух перехватило. Но он не отступил. Он замер на секунду, давая горлу привыкнуть, подавляя рвотные позывы силой воли. Сквозь пелену слёз он видел размытый силуэт Хёнджина над собой, слышал его прерывистое, хриплое дыхание. И тогда он начал двигаться. Медленно, с трудом, но неумолимо, он начал работать горлом, создавая невыносимое, идеальное давление вокруг его члена. Каждый миллиметр движения был и пыткой, и триумфом. Он давил, сосал, работал мышцами, превращая свой рот в идеальную, тесную ловушку, доказывая, что даже в полном подчинении он может быть невыносимо хорош. Волна накатывающего наслаждения заставила Хёнджина потерять контроль. Его бёдра сами по себе коротко, резко дёрнулись вперёд, погружая член ещё глубже в этот обжигающе влажный, податливый рот. Глотка Феликса сжалась вокруг него с идеальным, судорожным давлением, вытягивая его к самому краю. В висках застучало, в глазах потемнело, и он уже чувствовал, как сгущается горячая волна внизу живота. Но в последний момент, когда до кульминации оставалась пара секунд, он с силой, почти грубо, вырвался из его губ, оставив Феликса задыхаться и смотреть на него мутными, полными слёз глазами. — Нет, — прорычал Хёнджин, его голос был хриплым от напряжения. Он видел, как по лицу Феликса стекают слёзы, как его губы покраснели. Искушение было огромным — кончить прямо на этом лице, пометить его, унизить окончательно. Но нет. Не сегодня. — Не на твоём лице, — тяжело дыша, прошептал он, его пальцы всё ещё впивались в волосы Феликса. — Сегодня я кончу в тебя. И ждать я больше не намерен. Феликс, всё ещё пытаясь отдышаться после глубокого минета, с трудом сглотнул. Его взгляд был полон немого вопроса и покорности. — Хозяин... доволен? — выдохнул он, и голос его дрожал. Хёнджин коротко, безрадостно усмехнулся. — Хоть где-то ты можешь быть послушным, — бросил он, отпуская его волосы. Его рука потянулась к флакону с лубрикантом. — Но на этом твои вольности закончились. Теперь — моя очередь. Хёнджин с наслаждением наблюдал, как по спине Феликса пробегает судорога, прежде чем схватить флакон. Он с силой сжал его, и на его пальцы выплеснулась обильная порция прохладной, прозрачной смазки. Не тратя времени на предварительные ласки, он обмазал свой возбужденный член, после чего грубо раздвинул бёдра Феликса. Одним мощным, безжалостным толчком он вошел в него до самого основания. Громкий, сдавленный крик вырвался из груди Феликса, когда его тело пронзила волна острой, растягивающей боли, мгновенно сменившейся всепоглощающим чувством наполненности. Но Хёнджин не дал ему опомниться. Едва войдя, он тут же начал двигаться — короткие, резкие толчки, быстро наращивающие темп и интенсивность. Затем он наклонился вперед, его сильные руки подхватили худые ноги Феликса и закинули их себе на плечи, открывая его еще больше, углубляя проникновение. Комната наполнилась примитивными, влажными звуками: громкие шлепки кожи о кожу в бешеном ритме, прерывистое, тяжелое дыхание Хёнджина и разрывающие тишину высокие, беспомощные стоны Феликса, которые, казалось, вырывались из самой глубины его существа. Он был полностью во власти Хёнджина, и каждый толчок отбрасывал его прикованные руки назад, заставляя металлические кольца на изголовье глухо звенеть. Хёнджин, не сбавляя жесткого ритма, наклонился ниже, его губы и зубы обрушились на нежную кожу груди Феликса. Он оставлял на ней влажные, жгучие следы, а затем прихватил зубами один из напряженных сосков, заставив Феликса взвыть. — Быстрее... хозяин, пожалуйста, быстрее! — взмолился Феликс, его голос сорвался на высокий, беспомощный визг, когда очередной толчок достиг самой цели. Хёнджин с силой выпрямился, его лицо исказила хищная гримаса. Пот стекал по его вискам. — Тут темп устанавливаю я, — прорычал он, толкаясь в него с особой силой, подчеркивая свои слова. — Ты ничего не решаешь. Его взгляд упал на кожаный ошейник, плотно облегающий шею Феликса. Пальцы потянулись к застежке, но остановились в сантиметре от нее. — Цвет, — его голос прозвучал хрипло, но четко, пробиваясь сквозь стоны и шлепки. — Могу я сжать шею? Феликс, уже почти не соображающий от переизбытка ощущений, уставился на него затуманенным, полным абсолютного доверия взглядом. — Да... Зелёный, хозяин... пожалуйста... Щелчок пряжки прозвучал как выстрел. Ошейник расстегнулся. Но Хёнджин не снял его. Вместо этого он обхватил освобожденную кожу ладонью, его пальцы сомкнулись вокруг шеи Феликса с уверенной, неумолимой силой. Давление было идеальным — не перекрывая дыхание полностью, а лишь сжимая, ограничивая, наполняя голову гулом и легким головокружением. И в тот самый момент, когда пальцы Хёнджина сжались, его следующий толчок с безошибочной точностью угодил прямо по простате. Хёнджин почувствовал, как внутренние мышцы Феликса судорожно, волнообразно сжались вокруг его члена, и по телу парня прокатилась мелкая дрожь, предвещающая неизбежную разрядку. Но это было не по правилам. Не сейчас. — Нет, — его голос прозвучал низко и властно, прорезав стоны. Ладонь на шее Феликса слегка сжалась в предупреждение. — Не смей кончать. Пока я не позволю. Он намеренно замедлил движения, сделав их более глубокими и размашистыми, растягивая наслаждение и боль. — Уж это-то ты выполнить сможешь? — его губы изогнулись в насмешливую ухмылку, когда он наблюдал за борьбой на лице Феликса. Тот закусил свою опухшую нижнюю губу до крови, пытаясь подавить накатывающую волну. Слезы снова выступили на его глазах, на этот раз от невыносимого напряжения. Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и глухой, сдавленный стон вырвался из его груди, когда Хёнджин вошёл в него особенно глубоко, прямо в ту самую чувствительную точку, едва не сломив его сопротивление. Его тело напряглось, подчиняясь приказу, мучительно оттягивая миг наслаждения, полностью отдавая себя воле Хёнджина. Внезапно Хёнджин снова ускорился, его движения стали резкими, почти яростными. Ладонь на шее Феликса сжалась с новой силой, перекрывая поток воздуха до хриплого, свистящего звука. Феликс закатил глаза, его тело напряглось как струна, пойманное между болью, нехваткой воздуха и нарастающим, невыносимым удовольствием. Хёнджин чувствовал, как его собственное тело натягивается до предела, как горячая волна подбирается к точке кипения. И только тогда, в последний возможный миг, когда мир сузился до белого шума в ушах и судорожно сжимающейся плоти Феликса, он прошипел сквозь стиснутые зубы: — Кончай. Это было всё, что нужно. Тело Феликса бурно взорвалось, его сперма горячими полосами выплеснулась на собственный живот и грудь. Внутренние мышцы, переживающие оргазм, судорожно обхватили член Хёнджина, и это стало последней каплей. С низким, хриплым рыком Хёнджин вогнал себя в него до упора и замер, его собственное семя пульсирующими потоками заполняло Феликса. Он держал его за шею до самого конца, пока последние спазмы не отступили, и только тогда ослабил хватку, позволяя воздуху с шумом ворваться в лёгкие Феликса. Глухой, разбитый стон вырвался из груди Феликса, когда Хёнджин медленно вышел из него. Он почувствовал, как по его внутренней поверхности бедра тут же потекла тёплая, липкая жидкость — сперма, наполнявшая его секунду назад. Это ощущение было одновременно постыдным и невыносимо интимным. Пока Феликс лежал, пытаясь перевести дыхание и осмыслить произошедшее, Хёнджин уже двигался. Его пальцы нашли пряжки на наручниках. Два резких, но точных щелчка — и браслеты расстегнулись, освобождая запястья. С первым же движением рук Феликс ощутил резкую, пронзительную боль в онемевших ладонях и плечах. Кровь хлынула обратно в конечности, заставляя их гореть и покалывать тысячами игл. Он сжался, с трудом сгибая пальцы, и только сейчас осознал, насколько сильно затекли и онемели его руки. Тень скользнула над ним. Хёнджин наклонился, его собственное дыхание еще не совсем выровнялось. Он не сказал ни слова. Вместо этого его губы, всё ещё горячие, коснулись виска Феликса, затем скулы, осторожно, почти нежно собирая с ресниц остатки слёз. — Молодец, — прошептал он прямо в кожу, и в его охрипшем голосе не было ни насмешки, ни власти. Только странная, уставшая нежность. — Такой молодец. И эти простые слова, прозвучавшие после всей жестокости и унижения, отозвались в Феликсе глуше, чем любой стон. Онемевшая, покалывающая ладонь Феликса слабо уперлась в плечо Хёнджина, не толкая, а скорее настойчиво утягивая его вниз. Тот, почувствовав это едва заметное давление, без сопротивления опустился на кровать рядом. И тогда Феликс, двигаясь как во сне, прильнул к нему всем телом, устроив голову на его груди, точно щенок, ищущий тепла и защиты. Хёнджин замер на мгновение, а затем его рука медленно, почти нерешительно, легла на спину Феликса, прижимая его ближе. Его пальцы впервые за этот вечер двигались без властной силы, а с робкой лаской, вновь и вновь проводя по взмокшей, горячей коже. — Нам нужно отмыться, — тихо, чтобы не разрушить хрупкую тишину, сказал Хёнджин. В ответ Феликс лишь глубже уткнулся носом в его грудь, все еще пахнущую его собственным парфюмом и потом, прозвучал сдавленный, хриплый шёпот: — Я тебя ненавижу. Слова должны были звучать как удар, как финальный аккорд их яростного противостояния. Но произнесены они были с такой усталой, беззащитной нежностью, что превратились в признание куда более горькое и сложное. Даже сейчас, разбитый и униженный, он не мог оттолкнуть его по-настоящему. Хёнджин не стал спорить. Он лишь грустно усмехнулся, и его губы коснулись макушки Феликса. — Знаю, — прошептал он в его волосы. — Я тоже себя ненавижу. Феликс вздрогнул, словно от удара, и приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. Его глаза, ещё красные от слёз и усталости, сверкали возмущённой обидой. — Ты не можешь быть таким! — его голос дрожал, звуча плаксиво и срываясь. — Сначала ты... ты уезжаешь на три года. Пропадаешь. Потом появляешься из ниоткуда, находишь меня в этом чёртовом клубе и... и трахаешь до звёздочек в глазах! А теперь... теперь ты вдруг стал таким... таким заботливым и нежным! Он ткнул пальцем в грудь Хёнджина, но в жесте не было силы, лишь отчаянная растерянность. — Мы расстались, чёрт возьми! Мы должны были разойтись и забыть друг друга! А ты... ты всё ломаешь! Хёнджин не отводил взгляда, его тёмные глаза были серьёзны. Он не пытался улыбнуться или отшутиться. Его рука по-прежнему лежала на спине Феликса, тёплым якорем посреди бури. — Ничто не мешает нам сойтись обратно, — произнёс он тихо, но очень чётко. — Никакие правила, никакие условности. Есть только ты. И я. И та пустота, что была между нами все эти годы. Она никуда не делась, Феликс. И у меня, — он сделал паузу, — И, я почти уверен, у тебя тоже. Феликс судорожно вздохнул, будто перед прыжком в пустоту. В его глазах мелькнула буря — боль, злость, страх и та самая, незабываемая тоска, что не отпускала все эти годы. Он не стал ничего говорить. Вместо ответа он резко наклонился и прижался губами к губам Хёнджина. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нём не было ни язвительного вызова, ни жажды. Феликс целовал его так, словно пытался вдохнуть в себя жизнь, вцепился пальцами в его плечи, не давая тому отступить ни на миллиметр. Он целовал его, пока в лёгких не закончился воздух и не закружилась голова, и даже тогда лишь с тихим, жалобным всхлипом оторвался, чтобы глотнуть кислорода. Он остался склонившимся над ним, его лоб упёрся в лоб Хёнджина, а горячие, прерывистые вздохи смешивались в пространстве между ними. — Просто... — его шёпот был едва слышен, хриплый и разбитый. — Не бросай меня снова. Никогда. Хёнджин, всё ещё лежащий под ним, поднял руку и медленно, почти с благоговением, провёл ладонью по его мокрым волосам. В его глазах не было и тени сомнения. — Обещаю, — выдохнул он, и в этом простом слове была тяжесть клятвы, данной не на мимолётную страсть, а на всю оставшуюся жизнь. — Я никуда не уйду. Они лежали в тишине ещё несколько минут, а может быть и целый час — время в этой комнате потеряло свою линейность. Потом Хёнджин, с тихим вздохом, поднялся и, не выпуская руки Феликса, поволок его за собой в небольшую, но чистую ванную комнату. Вода в душе была горячей, почти обжигающей, и они отмывали друг друга молча, движения их были медленными, усталыми, но полными странной, новой интимности. Смывались пот, сперма и следы слёз, а под ними оставалась лишь оголённая, хрупкая правда. Они никуда не торопились. У них ещё оставалось время. Одевались они неспешно, в тишине, изредка пересекаясь взглядами. Феликс натянул свои кожаные штаны, и его пальцы наткнулись на комок в кармане. Телефон. Он достал его. Экран осветил его лицо, и он ахнул, увидев десятки уведомлений. Минхо: «Феликс, чтоб ты сдох, где ты?!» Минхо: «Ты бросил меня одного в этом Содоме и Гоморре!» Минхо: «Я уже представляю, как завтра утром меня будут искать собаки-ищейки». Затем тон сообщений резко сменился. Минхо: «Ладно... Может я был немного драматичен». «Этот... Джисон. Он заказал мне виски. Просто виски» «Никакого «Кровавого заката». Минхо: «Он говорит, что я выгляжу как испуганный котёнок, которого принесли на дикую вечеринку» «Он, кажется, неплохой парень». Минхо: «Окей, он не «неплохой». Он чертовски сексуальный. У него такие руки... Ты бы видел его руки, Феликс». Феликс уставился на экран, чувствуя, как по его щекам разливается румянец стыда. Он забыл о Минхо. Полностью. Абсолютно. Выкинул из головы в тот момент, когда увидел Хёнджина. Рядом раздался тихий смешок, переходящий в низкий, довольный смех. Хёнджин, уже одетый, смотрел на него, его глаза блестели от искреннего веселья. — Что, забыл про друга? — просипел он, покатываясь со смеху. Феликс швырнул в него ближайшей вещью — своим же скомканным ошейником. — Заткнись! — фыркнул он, но углы его губ тоже дрогнули. — Я... я должен ему перезвонить. — Звони, — Хёнджин откинулся на спинку кровати, всё ещё улыбаясь. — Расскажи, что нашёл кое-что получше одноразового перепихона.