The Art of Holding Your Breath

«Мы должны любить друг друга — иль умрём. Мы должны любить друг друга — и лгать, И прятать взгляды, и дрожать от страха, Чтоб не разрушить мир, что создали втроём. И верить, что однажды, в час признанья, Стена, что возвели, рухнет, смеясь.»

***

Воздух в библиотеке KAIST был густым от напряжения перед сессией, но в их угловом кафе царил свой, особый мирок. Здесь пахло свежесваренным эспрессо, ванилью и уютом. За столиком у окна, заваленным конспектами, ноутбуками и пустыми чашками, сидели трое однокурсников, пытавшихся в авральном режиме победить академический долг — все то, что они благополучно откладывали весь семестр. Джисон, нахмурив брови, яростно строчил что-то в тетради по квантовой механике, временами закусывая нижнюю губу и бормоча ругательства под нос. Его темные волосы были растрепаны от частого проведения по ним рукой — верный признак концентрации и стресса. Социофобия, которая обычно сковывала его при новых знакомствах, в этой компании растворялась без следа. Здесь он был собой: сосредоточенным, саркастичным, временами взрывным гением. Напротив него, откинувшись на спинку стула, Сынмин с видом полнейшего спокойствия листал какой-то толстенный том по биоинформатике. Он был их неизменной опорой, тем, кто всегда держал марку. Его забота была своеобразной: он мог часами ворчать, как его «тупицы» довели себя до такого состояния, но при этом именно он организовал эту «академическую вылазку», именно он принес им готовый обед и именно он сейчас, подняв глаза на Джисона, с самым невинным видом достал из кармана пачку разноцветных стикеров. Феликс, сидевший рядом с Сынмином, наблюдал за этим, прикрыв глаза от усталости. Его австралийское солнышко, казалось, немного потускнело под грузом корейских дедлайнов. Он положил голову на плечо Сынмина, чувствуя, как напряжение понемногу уходит. Это было их общее безопасное пространство. — Опять витаешь в облаках, Феликс? — беззлобно бросил Сынмин, не отрывая глаз от книги. — Просто думаю, как мы до этого вообще дожили, — тихо рассмеялся Феликс, его низкий, бархатный голос контрастировал с легкомысленностью фразы. Именно этот контраст — ангельская внешность и божественно глубокий голос — когда-то свел Феликса с Джисоном. Их история не была историей любви с первого взгляда. Скорее, это было медленное, почти незаметное погружение. Они сами не понимали, как влюбились. Все началось с дружбы втроем. Они встретились на первой же паре — три растерянных первокурсника на переполненной лекции. Сынмин сразу взял на себя роль старшего брата, Джисон и Феликс невольно потянулись к его уверенности. Сначала это были совместные походы в столовую, потом ночные бдения над проектами, затем посиделки в кафе или в этой библиотеке. Джисон, интроверт до кончиков пальцев, раскрывался с ними как цветок. Через час в их компании он уже был тем самым Хани — кричал, смеялся, строил гримасы и сыпал шутками. А Феликс… Феликс всегда был рядом. Он был тихой гаванью для эмоциональных бурь Джисона. Они были тактильны с самого начала — легкие прикосновения к руке, похлопывания по плечу, совместный просмотр ленты в телефоне, сидя так близко, что соприкасались плечами. Первым осознал что-то Джисон. Как-то раз, во время одного из их марафонов по подготовке, Феликс заснул прямо на столе, положив голову на его конспекты. Джисон смотрел на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и поймал себя на мысли, что хочет запечатлеть этот момент навсегда. Он не отодвинулся, а продолжал сидеть, боясь пошевелиться, лишь бы не нарушить его покой. Феликс, в свою очередь, влюблялся в каждую новую грань Джисона. В его гениальность, которая проявлялась в сложнейших формулах, и в его детскую глупость, когда он хохотал до слез над глупыми мемами. В его уязвимость, когда он признавался, что боится не оправдать ожиданий, и в его силу, когда он брал себя в руки и делал то, что было нужно. Их первое признание случилось поздно ночью в пустой аудитории. Они остались вдвоем дописывать проект. Все получилось спонтанно и тихо. Не было страстных признаний, просто Феликс, проходя мимо, на мгновение задержал руку на его плече, а Джисон поднял на него взгляд и прошептал: «Останься со мной, ладно?». И все. С этого все и началось. Скрывать отношения было решением, принятым без слов. Причиной был Сынмин. Их лучший друг, их семья, их каменная стена. И гомофоб. Он никогда не говорил ничего откровенно агрессивного, но его комментарии в адрес «таких» в сериалах, его язвительные шутки про «нестандартную ориентацию» и его уверенность в том, что «это просто ненормально», витали в воздухе. Они не могли рисковать. Потерять Сынмина значило потерять ту опору, что держала их на плаву в этом аду под названием KAIST. Они не могли выбрать между любовью и дружбой, поэтому выбрали и то, и другое, заплатив за это постоянной тайной.

Моментов, когда они чуть не спалились, было множество. Однажды Сынмин неожиданно вернулся в общежитие к Джисону за забытой флешкой и застал их сидящими на кровати — они смотрели фильм, и Феликс нежно переплел свои пальцы с пальцами Джисона. Они резко отпрянули друг от друга, но Сынмин, казалось, ничего не заметил, лишь бросил: «Небось, опять какую-нибудь розовую соплю смотрите?». Другой раз Феликс по привычке поправил воротник на Джисоне, и в его взгляде задержалась та нежность, которую они так тщательно скрывали. Сынмин тогда приподнял бровь: «Что, уже настолько друг другу надоели, что даже одеваться самостоятельно не можете?». Его колкости были их щитом и их пыткой одновременно. Каждая такая шутка заставляла их сердца замирать, но благодаря им они оттачивали свое актерское мастерство. Их спасло то, что они оба были не из ревнивых. Их тактильность и общительность распространялись и на Сынмина, и на других друзей. Джисон мог обнять Сынмина за плечи, Феликс — повиснуть на нем, как кот, и это выглядело естественно. Их доверие друг к другу было абсолютным. Они знали, что их любовь — это нечто большее, чем мимолетная вспышка ревности, и это знание позволяло им играть свои роли безупречно. Феликс, все так же лежа головой на плече Сынмина, наблюдал, как тот с убийственной серьезностью писал что-то на стикере. Он поймал взгляд Джисона, который на секунду оторвался от своих формул. В его больших, уставших глазах мелькнула искорка тепла и веселья, предназначенная только для Феликса. Тот ответил едва заметным подмигиванием. — Вот, держи, — Сынмин с театральным вздохом протянул Феликсу стикер. Тот взял и прочитал: «Я — воплощение прокрастинации и отчаяния». Феликс фыркнул и, достав собственную ручку, дописал: «…но хотя бы красивый». Он передал стикер Сынмину. Тот оценил дополнение, усмехнулся и, поймав момент, когда Джисон, увлекшись, начал что-то бормотать, ловко прилепил стикер ему на лоб. Джисон вздрогнул и отстранился. — Что? Что это? — Это твое новое имя, — невозмутимо заявил Сынмин. — Теперь ты «Хан Джисон, официальный представитель хаоса в KAIST». Феликс залился счастливым, беззаботным смехом, его глубокий смех наполнил уютное пространство вокруг них. Джисон, сначала надувшись, в итоге не выдержал и рассмеялся сам, срывая стикер со лба и пытаясь прилепить его уже на Сынмина. Завязалась небольшая возня, в ходе которой на рукаве джемпера Джисона оказалось еще несколько стикеров. «Осторожно! Может взорваться от перенапряжения!», «Внутри чипы и печаль», «Прошу не беспокоить, изобретаю теорию всего и ничего». Атмосфера была настолько теплой и легкой, что на мгновение Джисон и Феликс забыли о тайне. Они просто наслаждались моментом — трое друзей, сражающихся с академическим монстром, вооруженные стикерами и кофе. Феликс поймал себя на мысли, что именно такие моменты делают его по-настоящему счастливым. Любовь к Джисону и дружба с Сынмином — два полюса его мира, которые он отчаянно хотел удержать вместе. Именно в этот момент безмятежности Сынмин вдруг отложил свою книгу. Он посмотрел на Феликса, все еще лежавшего у него на плече, потом перевел взгляд на Джисона, всего облепленного дурацкими стикерами. Его обычно язвительное выражение лица смягчилось, стало задумчивым. — Ладно, хватит с нас сегодня подвигов, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. — Давайте закругляться. Завтра еще один долгий день. Он начал собирать свои вещи. Джисон и Феликс переглянулись — для Сынмина, вечного трудоголика, сдаться так рано было несвойственно. Но они были слишком измотаны, чтобы спорить. Выйдя на прохладный ночной воздух, они направились к общежитиям. Сынмин шел чуть впереди, засунув руки в карманы. Феликс и Джисон шли плечом к плечу сзади, их мизинцы едва касались друг друга в темноте — крошечный, тайный знак, невидимый для мира. Сынмин вдруг остановился и обернулся. Уличный фонарь освещал его лицо, делая его черты резче. — Эй, — его голос прозвучал необычно тихо, без привычной колкости. — У меня к вам вопрос. Серьезный. Он посмотрел прямо на них, и в его взгляде было что-то такое, что заставило леденящий страх пробежать по их спинам, будто он знал все, что они скрывали. Внезапно уютный вечер повис на волоске. — Вы же… — Сынмин сделал паузу, задумываясь на секунду, и каждая секунда молчания казалась вечностью. — Вы же не забыли, что завтра дедлайн по тому самому проекту по матанализу, да? Тот, что мы втроем делаем? Джисон и Феликс почти синхронно выдохнули, чувствуя, как адреналин отступает. Конечно, работа. Всегда работа. — Кажется… я кое-что оставил в кафе, — вдруг сказал Феликс, похлопывая себя по карманам. — Пойду проверю, вы идите без меня. — Я с тобой, — тут же отозвался Джисон. — А то заблудишься еще. Сынмин посмотрел на него вопросительно, но после покачал головой, и его обычная снисходительная ухмылка вернулась на лицо. — Ладно, ладно, бегите, две растяпы. Только не задерживайтесь допоздна. Он повернулся и пошел дальше. Как только его фигура скрылась за поворотом, Феликс и Джисон почти инстинктивно потянулись друг к другу. Их руки сплелись в тесном, крепком объятии, скрытые тенью от здания. Они стояли так несколько секунд, просто дыша в такт, слушая биение другого сердца — быстрее, чем должно быть. — Черт, — прошептал Джисон, зарывшись лицом в шею Феликса. — Я думал, у меня сердце выпрыгнет. — Я знаю, — тихо ответил Феликс, гладя его по спине. — Я тоже. Они знали, что не могут оставаться так долго. Они разомкнули объятия, но их руки все еще были сплетены. — Пошли, — сказал Джисон, и они медленно, не отпуская рук, пошли назад к кафе, в свой маленький, освещенный огнями островок, оставив тревожную тень вопроса Сынмина позади, но не в силах отделаться от ощущения, что эта идиллия на грани разрушения.

***

Воздух в комнате Феликса был густым и сладким, как мед, наполненный тихим поскрипыванием пружин матраса и прерывистым, учащенным дыханием. За окном давно стемнело, окутав кампус синеватой дымкой ночи, но здесь, в этом маленьком мире, царило свое собственное время — теплое, пульсирующее, принадлежащее только им двоим. Джисон лежал на спине, его темные волосы растрепались по белой подушке, а глаза, обычно такие выразительные и умные, сейчас были затуманены желанием. Феликс сидел верхом на его бедрах, откинув голову назад, его золотистые волосы мягко светились в свете настольной лампы. Его пальцы вцепились в джемпер Джисона, ощущая под тканью жар его тела и напряженные мышцы. Их поцелуй не был нежным или робким. Это был голодный, отчаянный поцелуй, в котором выплескивалось все напряжение прошедшей недели — бессонные ночи над проектами, постоянная необходимость скрываться, подавленные взгляды и прикосновения на людях. Сейчас, в этой комнате, за закрытой дверью, они могли позволить себе быть собой. Они с жадностью исследовали знакомые губы, как путешественники, добирающиеся до источника воды после долгого перехода по пустыне. В их поцелуе была и нежность, и ярость, и обещание, и просьба о спасении. Джисон приподнялся, поменял их позиции, и теперь уже он нависал над Феликсом, его руки скользнули под футболку, касаясь горячей кожи спины. Он опустил голову, и его губы нашли чувствительную точку у основания шеи Феликса. Тот вздохнул, его тело выгнулось в ответ, а пальцы впились в волосы Джисона, удерживая его ближе. — Джисон... — его имя сорвалось с губ Феликса скорее как стон, чем как слово. В ответ Джисон только глубже впился губами в его кожу, оставляя невидимый, но жгучий след. Мир сузился до размеров этой кровати, до звуков их дыхания, до ощущения друг друга. Они были вселенной друг для друга — единственной и неповторимой. Именно в этот момент, сквозь барабанную дробь в висках и пение крови, Феликс уловил другой звук. Сначала он не осознал, что это. Приглушенный голос за дверью. Бормотание. Затем — щелчок открывающейся и закрывающейся входной двери в их общую гостиную. Феликс замер. Его тело, еще секунду назад расслабленное и откликающееся на каждое прикосновение, внезапно напряглось, как струна. Он похлопал Джисона по плечу — не нежно, а коротко, тревожно, как сигнал бедствия. Джисон, погруженный в эйфорию, сначала не понял. Он лишь глубже вжался в шею Феликса, считая, что это просто еще один знак одобрения. Но Феликс похлопал снова, настойчивее. — Стой, — выдохнул он, и в его низком голосе прозвучала несвойственная ему резкость. Джисон оторвался, его глаза медленно фокусировались. Его губы были распухшими от поцелуев, взгляд — мутным от страсти. Он смотрел на Феликса с немым вопросом, почти с упреком. — Что такое? — прошептал он, его голос был хриплым. Феликс уже не слушал. Он приподнялся на локтях, его внимание было приковано к двери. В комнате стояла тишина, но эхо только что услышанного звенело в его ушах. — Я... Я услышал, как Сынмин вышел, — тихо сказал Феликс, его брови сдвинулись в тревожной складке. — Он что-то бормотал... и сказал, что выходит покурить. Джисон фыркнул, все еще пытаясь вернуться в прерванный момент. — Покурить? Феликс, ты слышишь себя? Сынмин? Он терпеть не может дым. Он говорит, что это «эстетическое и биологическое преступление». Тебе послышалось. — Нет! — Феликс сел на кровати, отодвинувшись от Джисона. Его лицо стало серьезным. — Я точно слышал. «Выхожу покурить», — повторил он. — Люди начинают курить, Джисон, когда у них сильный стресс. Невыносимый. О чем он мог не рассказать нам? О проблемах в семье? С учебой? Может, его отчисляют? Почему он нам ничего не сказал? Его голос дрожал от неподдельного волнения. Феликс был тем, кто всегда переживал за других сильнее, чем за себя. Его «солнечная» натура была не просто улыбками; она коренилась в глубокой эмпатии, в желании видеть своих близких счастливыми. Мысль о том, что их опора, Сынмин, может треснуть под грузом какой-то тайной проблемы, заставляла его кровь стынуть в жилах. Джисон, видя его искреннюю панику, наконец полностью пришел в себя. Его собственное желание отступило, уступая место тревоге Феликса и странности ситуации. Он прикрыл глаза на секунду, пытаясь унять дрожь в руках и утихомирить бешеный стук сердца. Да, Сынмин и сигареты — это было так же несовместимо, как теория относительности и мультфильмы про пони. В этот момент они оба вздрогнули, услышав звук ключа в замке и шаги в гостиной. Их глаза встретились в паническом, полном понимания взгляде. Словно по команде, Феликс отпрянул на край кровати, разрывая интимную дистанцию. Джисон сполз с кровати, судорожно поправил джинсы и натянул на себя одеяло, пытаясь скрыть очевидные свидетельства их недавней страсти. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Дверь в комнату Феликса открылась без стука — Сынмин всегда входил так, демонстрируя свое право на это пространство. Он замер на пороге, окидывая их оценивающим взглядом. Его глаза, острые и насмешливые, скользнули по Феликсу, который пытался придать своему лицу невинное выражение, потом по Джисону, неестественно выпрямившемуся под одеялом. Взгляд Сынмина был тем самым, который они знали слишком хорошо — взглядом хищника, ищущего, за что бы зацепиться. В его глазах «чертики плясали», готовые выдать очередную порцию язвительного юмора. Но странным было то, что его взгляд, казалось, намеренно избегал каких-либо деталей: чуть распухших губ, раскрасневшихся щек, растрепанных волос. Он смотрел на них, но словно не видел, отказывался видеть то, что было написано на их лицах крупными буквами. — Что, снова передаете друг другу секретики через взгляды? — наконец нарушил он молчание, его голос прозвучал как щелчок бича. — Или Джисон снова изобрел вечный двигатель и боится, что ты, Феликс, его опозоришь своим австралийским акцентом на защите? Джисон, чувствуя, как напряжение немного спадает, закатил глаза с преувеличенным театральным вздохом. — Да просто отдыхали от твоего интеллектуального прессинга, — парировал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты где пропадал? Сынмин прошел в комнату и бросил на стол пачку жвачки. — В магазине был. Кончилась жвачка. А слушать, как вы тут дышите в унисон, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — не так весело, как кажется со стороны. Его колкости были остры, но привычны. Дружеские подначки, на которые они уже давно не обижались, а лишь отшучивались. — Ага, а я слышал, ты вышел покурить, — не удержался Феликс, его голос прозвучал чуть более настойчиво, чем он планировал. Сынмин остановился и медленно повернулся к нему. На его лице на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не растерянность, а скорее легкое удивление, смешанное с оценкой. — Покурить? — он рассмеялся, но смех был каким-то сухим, отрепетированным. — Феликс, дорогой, тебе не кажется, что квантовая механика и восьмичасовые лабы по химии уже окончательно съели твои мозги? Мне и от твоего бархатного баритона иногда тошнит, не то что от сигаретного дыма. Он подошел к столу и принялся перекладывать бумаги с видом полнейшего безразличия. Все в его позе кричало: «Тема закрыта». Он вел себя как обычно — колко, немного свысока, но по-дружески. Слишком обычно. Слишком безупречно. Феликс смотрел на его спину, и тревога внутри него не утихала, а лишь нарастала, превращаясь в тяжелый, холодный ком в груди. Он видел, как напряглись плечи Сынмина, когда тот задал свой вопрос. Он слышал малейшую фальшь в его смехе. Сынмин лгал. Он был блестящим актером, но Феликс, знавший его два года, чувствовал это нутром. Он лгал, и делал это настолько убедительно, что это было пугающе. Почему? Что за тайна была настолько велика, что даже их всезнающий, язвительный Сынмин не мог им довериться? Комната, еще несколько минут назад бывшая их убежищем, внезапно наполнилась невидимыми шипами недоверия, и Феликс понял, что отныне каждый их вздох и каждое прикосновение будут отравлены этим тихим, необъяснимым страхом. И самое ужасное было в том, что они не могли даже открыто обсудить это друг с другом, пока их лучший друг, ставший внезапно загадкой, находился в нескольких метрах от них.

***

Вы думаете, Феликс и Джисон оставили эту тему с курением? Правильный ответ — нет. Если бы нужно было найти одно слово, чтобы описать их поведение на всей последующей неделе, это было бы слово «детективы». Нет, даже не так — Дилетанты-детективы, возведшие паранойю в абсолют и абсолютно не умеющие себя вести. И нет, их Сынмин «спалил» еще в первые же минуты этого фарса. Он заметил, как за ним по пятам, пытаясь быть незаметными, начали красться две тени — одна высокая и неуклюжая, другая — поменьше и с огромными, невероятно выразительными глазами, в которых читалась смесь ужаса и решимости. Он видел, как они прятались за углами, притворяясь, что увлеченно изучают граффити на стенах, как синхронно отскакивали от него в столовой, будто он был источником сильнейшего магнитного поля, и как их головы поворачивались с почти механической синхронностью, стоило ему сделать шаг в сторону выхода. И самое смешное, самое невыносимо комичное было то, что они даже не пытались выглядеть естественно. Их слежка была настолько откровенной, настолько гротескной, что Сынмину потребовалась вся его железная воля, вся его знаменитая выдержка, чтобы не разрыдаться от смеха прямо у них на глазах. Он ловил на себе их взгляды, полные подозрительности, и ему хотелось трясти их за плечи, крича: «Ребята, вы вообще в себе? Я же сказал, что был в магазине!». Первые пару дней он пытался. Он бросал в их сторону невинные, как ему казалось, реплики: «Какой свежий сегодня воздух, правда? Никакого дыма», или «Что-то горло першит, наверное, аллергия. Хорошо, что я не курю, а то бы вообще задохнулся». Но чем больше он пытался их убедить, тем более значительными и понимающими становились их взгляды. Феликс смотрел на него с таким состраданием, будто Сынмин только что признался в смертельном диагнозе, а Джисон хмурил брови, словно великий сыщик, уловивший первую ниточку в паутине лжи. И тогда Сынмин сдался. Раз они не верят — ладно. Пусть играют в детективов. Для него это стало своего рода развлечением, тайным спектаклем, в котором только он один знал истинный сценарий. Он начал подыгрывать им. Стоило ему выйти из аудитории, как он тут же замечал, как Джисон «неожиданно» вспоминал, что ему нужно в ту же сторону, а Феликс начинал лихорадочно рыться в рюкзаке, делая вид, что что-то забыл. Сынмин даже начал специально делать паузы, будто что-то обдумывая, или притворяться, что ищет что-то в карманах, просто чтобы посмотреть, как они замирают в ожидании, словно два напряженных спрингер-спаниеля. Джисон, с его аналитическим умом, сообразил все уже на четвертый день. Его мозг, отточенный на логике и физике, не мог не заметить нестыковок. Во-первых, от Сынмина никогда не пахло дымом — ни от одежды, ни от волос, ни изо рта (он подходил опасно близко под предлогом посмотреть конспекты). Во-вторых, у того не было ни малейших признаков никотиновой ломки — руки не тряслись, характер не портился. В-третьих, и это было главным, Сынмин начал вести себя… слишком нормально. Слишком уж часто он «забывал» вещи и возвращался за ними, давая им возможность продолжить слежку. Слишком уж насмешливым и довольным был его взгляд. Джисон понял — их разыгрывают. И разыгрывают мастерски. Но он видел Феликса. Видел, как тот искренне переживает, как строит в голове сложнейшие теории заговора, как по-настоящему боится за их друга. И Джисон не мог разрушить эту иллюзию. Не сейчас. Глядя на сосредоточенное лицо Феликса, на его попытки быть скрытным и хитрым (которые оборачивались комичной неуклюжестью), Джисон ловил себя на мысли, что это чертовски мило. Эта их неделя детективов, несмотря на паранойю, была наполнена каким-то азартом, какой-то новой, безумной связкой между ними. Они шептались в коридорах, обменивались многозначительными взглядами, их пальцы сплетались в темноте лестничных пролетов — не только от желания, но и от общего секрета, от общей миссии. И Джисон, поймав на шестой день особенно дурацкий и полный детской веры взгляд Феликса, решил, что хватит. Они сидели в своей комнате в общежитии. Сынмин ушел в библиотеку, и они наконец могли говорить открыто. — Феликс, — начал Джисон, стараясь, чтобы голос звучал максимально мягко. — Давай подумаем логически. Ты хоть раз видел, чтобы у него были сигареты? — Он мог их прятать! — тут же парировал Феликс, его глаза горели. — Или курить по одной, он может просить их у других! — А запах? От него никогда не пахнет дымом. Никогда. — Он может пользоваться жвачкой! Или спреем! — Феликс говорил с такой горячностью, будто защищал свою диссертацию. — Ладно, а его поведение? — не сдавался Джисон. — Он не нервный, не раздражительный. Он… он веселый. Слишком веселый. Ты не находишь? Феликс замолчал. Он оторвал взгляд от Джисона и уставился в окно, его пальцы бессознательно теребили край подушки. Он перебирал в памяти все моменты последних дней. Как Сынмин «не замечал» их. Как его улыбка казалась немного вымученной, когда он их видел. И тогда, как молния, его осенило. Это была не улыбка напряжения. Это была улыбка человека, который едва сдерживает смех. Он вспомнил, как вчера Сынмин, проходя мимо, бросил: «Что, опять на карте местности тренируетесь? А то ходите кругами вокруг кампуса, потеряли что-то?». И в его глазах не было ни капли беспокойства — только чистейшее, безудержное веселье. Ощущение было похоже на то, как будто из-под него выдернули стул. Вся его сложная, многоуровневая теория о тайном горе Сынмина рухнула в одно мгновение, оставив после себя лишь чувство глубочайшего, оглушительного стыда. — О, Боже... — прошептал он, его щеки залились густым румянцем. — Он знал. Он все это время знал. Джисон не смог сдержать улыбку. — С первого дня. Я понял это дня три назад. — И ты мне ничего не сказал? — Феликс посмотрел на него с немым укором. — Мне было жаль прерывать твое шоу, — рассмеялся Джисон. — Ты был так серьезен, так сосредоточен. Настоящий Шерлок Холмс в своем самом дурацком проявлении. Феликс сгреб подушку и швырнул ею в Джисона, но сам при этом не мог сдержать смеха. Смех был нервным, с облегчением и долей истерики. Они валялись на кровати, хохоча до слез, над собственным идиотизмом, над тем, как они сами себя загнали в ловушку паранойи, и над гениальностью Сынмина, который просто наблюдал за этим цирком. На следующий день они прекратили свою «слежку». Их поведение вернулось в привычную колею. И будто по сигналу, едва Сынмин заметил, что его перестали преследовать, он запустил свою главную атаку. Его вечные шуточки и колкости обрушились на них с утроенной силой, в самый нужный и не самый нужный момент. За завтраком в столовой, когда Феликс потянулся за соком, Сынмин с невозмутимым видом заметил: «Осторожнее, Феликс. А то вдруг я выйду покурить, а ты промахнешься мимо стакана». На лекции, видя, как Джисон что-то сосредоточенно пишет, он шептал ему на ухо: «Конспектируешь методичку для начинающих сыщиков? а точно, ты же уже перешел к практике слежки за некурящими» Вечером, когда они втроем смотрели фильм, и на экране появился персонаж с лупой, Сынмин тут же провозгласил: «Смотрите, ваш коллега по цеху!». Его колкости были остры, но не злы. Они были наполнены тем самым облегчением и весельем, которое он копил всю прошедшую неделю. Он не переходил черту, не делал намеков на их настоящие отношения. Он просто безжалостно и с огромным удовольствием троллил их за их детективный провал. И они не могли ничего ответить. Они только краснели, отворачивались, закатывали глаза и пытались делать вид, что не понимают, о чем он. Это была их капитуляция, и Сынмин принимал ее с триумфом. Казалось, все вернулось на круги своя. Смех, подшучивания, совместные вечера за учебниками. Но для Феликса и Джисона что-то изменилось. Трещина недоверия, возникшая в ту ночь, была не залечена, а лишь замазана слоем шуток. Феликс все чаще ловил себя на мысли, наблюдая за Сынмином: а что, если он так же легко и непринужденно скрывает и другие свои секреты? А что, если его проницательность простирается гораздо дальше, чем им кажется? И самое главное — если их лучший друг способен на такую виртуозную игру, то как долго они сами, с их наивными уловками, смогут играть в прятки со своей собственной правдой? Вопросы висели в воздухе, не находя ответов, отравляя самые простые радости тихим, назойливым жужжанием сомнений.

***

Прошел месяц. Месяц адского труда, бессонных ночей в библиотеке и бесконечных чашек кофе, который стоил дороже, чем их последняя совместная пицца. С горем пополам, поддерживая друг друга (и терпя язвительные, но по-своему ободряющие комментарии Сынмина), они закрыли все долги. До конца учебного года оставалось всего две недели — несколько сессий, и наступит долгожданная передышка. Воздух в кампусе KAIST стал чуть менее густым от стресса, в нем появились нотки предвкушения каникул. Именно в этой атмосфере легкой эйфории и опустошения после марафона у Феликса созрело решение. Они сидели в своей комнате; Джисон лежал на кровати, уткнувшись в телефон, а Феликс смотрел в окно на закат, окрашивавший небо в багровые тона. — Может, скажем ему? — тихо, почти неслышно, спросил Феликс. Джисон медленно опустил телефон на грудь и посмотрел на него. Его взгляд был усталым, но в нем читалась привычная готовность к обсуждению самых безумных идей Феликса. — Скажем что? — переспросил он, хотя прекрасно понял. — «Привет, Сынмин. Мы геи. Пошли на обед?» Ты так себе это представляешь? Феликс поморщился. Выложенное таким образом, в лоб, это действительно звучало как абсурд. — Нет, конечно. Но... мы не можем вечно скрывать. Он же наш лучший друг. И... каникулы. Мы поедем по домам, и... я хочу, чтобы он знал. Чтобы нам не приходилось лгать, когда мы вернемся. Джисон вздохнул. Он понимал Феликса. Постоянная двойная жизнь, необходимость следить за каждым жестом и взглядом, выматывала не меньше, чем сессия. Но мысль о реакции Сынмина заставляла его кровь стынуть. — Он же... он не поймет, Феликс. — А если поймет? — в голосе Феликса зазвучала надежда. — Мы же его знаем. Он ворчит и язвит, но он всегда был с нами. Может, он просто... не думал об этом? Может, ему нужно просто показать, что в этом нет ничего страшного? Так родился их новый, самый амбициозный и на редкость дурацкий проект: «Операция "Просвещение Сынмина"». Идея была проста: не вываливать правду сразу, а мягко, постепенно подготовить его, «нормализовать» для него саму концепцию однополых отношений. Они решили действовать тонко, как настоящие оперативники, забыв о своем провале в роли детективов. План приведения Сынмина к истине был запущен. И он был столь же изящен, как слон в посудной лавке.

***

Они устроили вечерний просмотр фильма. Феликс, с самым невинным видом, предложил посмотреть какой-нибудь «умный и красивый фильм про отношения». Джисон, как было условлено, «случайно» выбрал картину с открытым гей-сюжетом. Уже через двадцать минут Сынмин, сидевший с миской попкорна, начал ерзать. — Погодите, — он приостановил фильм. — А почему этот главный герой так пристально смотрит на своего друга? У них что, общий враг, которого они ненавидят одним взглядом? — Нет, они в него влюблены, — радостно просиял Феликс, чувствуя, что миссия выполняется. Сынмин фыркнул. — Влюблены? Выглядит так, будто он хочет его съесть. Или продать его почку на черном рынке. Ладно, ладно, смотрим дальше. Когда на экране герои наконец поцеловались, Сынмин громко вздохнул и закатил глаза. — Ну вот, началось. Обязательно в каждой драме должна быть эта «взрослая» сцена? Противно. Давайте уже перемотаем до того момента, где они взрывают злодея. Или это теперь и есть злодей — его нетрадиционная ориентация? Их тонкий намек утонул в волне его сарказма.

***

Джисон, используя свои автобиографические наклонности, «работая над новым материалом», написал текст песни, где местоимения были намеренно размыты, но эмоции были явно романтическими. Он «случайно» оставил листок на столе. Сынмин, конечно же, его нашел и прочитал. — «Твои глаза — как океан, в котором я тону»? — он поднял бровь, глядя на Джисона. — Это про кого? Про того парня с физфака, который на прошлой неделе чуть не утопил тебя в задачнике по термодинамике? Серьезно, Джисон, если у тебя такие поэтические порывы, лучше пиши оды дифференциальным уравнениям. По крайней мере, в них будет хоть какой-то смысл.

***

Феликс, вдохновленный идеей «образовать» Сынмина, начал подкидывать ему статьи о принятии ЛГБТ+ в разных культурах и о психологических аспектах отношений. Сынмин пролистывал их с тем же выражением, как читал инструкцию к стиральной машине. — Интересно, — заметил он как-то раз. — Но не вижу практического применения. Разве что для общего развития, чтобы понимать, почему некоторые сюжеты в сериалах такие предсказуемые. Спасибо, что расширяешь мой кругозор, Феликс. Теперь я знаю на 2% больше, чем вчера, и на 100% больше, чем мне нужно. Сынмин честно не понимал, чего от него хотят. Все эти намеки, подковырки, странные взгляды, которые они обменивались, когда думали, что он не видит... Он чувствовал, что они что-то затеяли, но не мог ухватить суть. Его мозг, выстроенный по законам логики и рациональности, отказывался складывать эти пазлы в картину которую они хотят ему показать. Он ненавидел ЛГБТ, поэтому и не хотел понимать, пока ему об этом не скажут прямо. Для него это было настолько вне зоны возможного, что даже мысль такая не возникала. Поэтому, когда намек становился слишком явным, он инстинктивно отшучивался. Его колкости и шутки были его щитом, его способом отгородиться от чего-то непонятного и, возможно, пугающего. Он не был злым; он был сбит с толку. Однажды вечером, когда они втроем убирались в комнате перед каникулами, Феликс, проходя мимо Джисона, нежно провел рукой по его спине. Это было почти незаметно, мгновенное прикосновение, полное привычной нежности. Сынмин, стоя на стуле и вытирая пыль с верхней полки шкафа, замер. Он обернулся и посмотрел на них. Не с насмешкой, а с каким-то странным, изучающим взглядом. В воздухе повисла пауза, густая и звенящая. Феликс застыл, почувствовав, как сердце уходит в пятки. Джисон, стоя у стола, не дыша, смотрел на Сынмина. Это был момент. Тот самый, когда все могло перемениться. И тут Сынмин спрыгнул со стула. — Что, уже настолько устали, что даже ходить друг мимо друга без моральной поддержки не можете? — его голос вновь обрел привычную язвительную нотку, но в ней проскальзывала какая-то натянутость. — Или это новый метод совместного переноса пылевых частиц? Если вы сейчас синхронно чихнете, я, пожалуй, поверю в телепатию. Он прошел мимо них, тряся тряпкой, но его шутка прозвучала как-то механически, будто заученная фраза. Он не смотрел им в глаза. Дверь за ним закрылась — он вышел выбросить мусор. В комнате воцарилась тишина. Феликс и Джисон переглянулись. В этот раз в их взгляде не было паники или стыда. Было понимание. Понимание того, что их «подготовка» провалилась с треском. Что Сынмин либо действительно слеп, как крот, либо... либо он настолько не хочет этого видеть, что его мозг просто отказывается обрабатывать информацию. — Он никогда не поймет, — тихо сказал Джисон, и в его голосе не было злости, только усталая констатация факта. — Мы можем танцевать перед ним с радужными флагами, а он просто начнет читать лекцию о спектральном анализе света. Феликс опустил голову. Его идеалистичный план рассыпался в прах, оставив после себя горький осадок. Он подошел к окну и увидел внизу Сынмина, который медленно шел к мусорным бакам. Его плечи были напряжены, а походка — не такой уверенной, как обычно. И впервые Феликс подумал, что, возможно, все эти шутки и колкости — это не просто его характер. Возможно, это стены, которые он выстроил, чтобы защитить свой стройный, логичный мир от хаоса непонятных ему чувств. И самая страшная мысль, которая посетила Феликса в тот момент, была не в том, что Сынмин их не примет. А в том, что, пытаясь разрушить эти стены, они могут разрушить и всю их дружбу, так и не сумев донести до него самое главное. Правда, которая для них была счастьем, для него могла стать точкой невозврата, и теперь они стояли на краю этой пропасти, не зная, сделать ли шаг вперед или отступить навсегда.

***

Последняя сессия осталась позади, и мир словно вздохнул с облегчением. Давящая тишина библиотек сменилась оживленным гомоном в коридорах, а воздух, еще недавно пропитанный страхом и кофеином, теперь пах свободой и предвкушением каникул. Никто из их троицы не был отправлен на пересдачу, и это само по себе было поводом для скромного праздника. Они сидели в своем привычном кафе недалеко от лабораторного корпуса, залитом мягким послеобеденным солнцем. Перерыв между парами был целый час — целая вечность, которую можно было потратить на ничегонеделание. Запах свежесваренного кофе и свежей выпечки создавал уютную, почти домашнюю атмосферу. Они болтали о пустяках, смеялись, делились планами на лето. Джисон, раскрывшись как цветок после грозы, жестикулировал, рассказывая какую-то невероятную историю о хаосе в лаборатории, а Феликс, улыбаясь своей солнечной улыбкой, слушал его, облокотившись на стол. Сынмин сидел, откинувшись на спинку стула, с тем видом снисходительного покровительства, который он всегда принимал, наблюдая за их «глупостями». Все было идеально. Такой момент безмятежности, ради которого, казалось, и стоило продираться сквозь тернии сессии. Идиллию нарушил вибрация телефона Сынмина. Он лениво достал его из кармана, пробежался глазами по сообщению, и на его лице появилась легкая усмешка. Он что-то быстро ответил и положил аппарат на стол. — М-да, — протянул он, закатывая глаза с преувеличенным драматизмом. — Вот это новости. Кажется, на нашей многострадальной группе поставили крест. Во всех смыслах. Феликс и Джисон переглянулись. Обычно такие заявления Сынмина предвещали либо академический скандал, либо что-то, что давало ему пищу для месяцев язвительных комментариев. — Что случилось? — осторожно спросил Джисон. — А ничего такого, — Сынмин взял свою чашку и сделал небольшой глоток. — Просто выяснилось, что Ким и Пак, наши любимые гении из четвертой подгруппы, оказывается, не просто вместе делали все проекты. Они теперь, как это модно говорить, встречаются. Воздух выстрелил. Нет, он не просто выстрелил — он застыл, превратился в плотную, непроницаемую субстанцию. Феликс и Джисон замерли с такой синхронностью, будто их ударило током. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а пальцы непроизвольно сжали край стула. Джисон, сидевший напротив, застыл с поднесенной ко рту ложкой мороженого; его глаза, широко раскрытые, были прикованы к Сынмину. В голове у Феликса пронесся вихрь мыслей. Гомофоб. Сынмин. Сказал это. Так, спокойно. О чем это говорит? Это ловушка? Это тест? — В-встречаются? — выдавил Феликс, и его бархатный баритон дал трещину. — Как... то есть... вместе? Сынмин фыркнул, как будто Феликс только что спросил, светит ли солнце днем. — Ну да, Феликс, вместе. Ходят за ручку, целуются в щечку, делятся одним соком через две трубочки. Романтика, блин. Я всегда знал, что у них слишком много времени на совместные лабораторные. Видимо, не только формулы выводили. Его тон был... обычным. Не злым, не осуждающим. Скорее, слегка раздраженным, как если бы он комментировал чью-то глупую, по его мнению, прическу. — И... и что? — вступил в разговор Джисон, наконец опустив ложку. Он пытался придать своему голосу нейтральность, но внутри у него все сжалось в тугой комок. — Ты как к этому относишься? Сынмин пожал плечами, его внимание уже наполовину вернулось к его телефону. — А я должен как-то относиться? Их жизнь, их проблемы. Лично меня это не колышет, пока они не начнут целоваться у меня перед носом на лекции по матанализу. Мозги и так на парте от сложности формул плавятся, а тут еще и это зрелище. Это было ошеломляюще. Не гнев, не отвращение, не морализаторство. Абсолютное, ледяное, почти скучающее безразличие. — Но... ты же всегда... — начал Феликс, не в силах подобрать слова. — Ты же шутил... про таких... — Я шучу про всех подряд, — парировал Сынмин, поднимая на него насмешливый взгляд. — Про тебя, про Джисона, про профессора Ли, у которого галстук вечно кривой. Это не делает меня гомофобом, Феликс. Это делает меня человеком с хорошим чувством юмора и здоровым скептицизмом ко всему, что нарушает мой личный комфорт и представления о логике. Если эти двое нашли свое счастье в совместном решении дифференциальных уравнений — флаг им в руки. Главное, чтобы их счастье не стало моей головной болью. В его словах не было ни капли теплоты или принятия, но и не было ненависти. Это была позиция строгого нейтралитета. Пока «это» не лезет в его жизнь, он не будет лезть в «это». Это была философия «живи и давай жить другим», доведенная до абсолюта и приправленная его фирменной колкостью. И тогда Сынмин, как будто случайно бросив гранату и проверяя разброс осколков, перевел взгляд на них, с одного на другого. Его губы тронула та самая ухмылка, от которой у них замирало сердце. — А что вы так распереживались? — спросил он, и в его глазах заплясали те самые «чертики». — Вы что, тоже решили вступить в их ряды? Образовать дуо? Или, может, уже образовали, раз так интересуетесь? Сердце Феликса ушло в пятки, а затем с силой рванулось обратно, в горло. Он поймал взгляд Джисона и увидел в нем то же самое: не панику, а вспышку. Не страх разоблачения, а чистую, ничем не замутненную надежду. Сынмин только что, сам того не ведая, открыл дверь, которую они считали наглухо запертой. Он не был гомофобом. Он был... циником. Равнодушным циником. И это было в миллион раз лучше. Феликс заставил себя рассмеяться, надеясь, что смех не прозвучит истерично. — Может, и образовали, — парировал он, впервые за все время позволив себе настолько рискованную шутку. — Только мы бы втроем, с тобой. Чтобы ты мог читать нам лекции о неэффективности романтических отношений с точки зрения теории вероятностей. Сынмин фыркнул, но, казалось, был скорее развлечен, чем шокирован. — Увольте. Мне и с вами двоими, как с сиделками при двух переутомленных гениях, работы хватает. Таких "отношений" я не вывезу. Ладно, идиоты, перерыв заканчивается. Вы же не хотите опоздать на пару или решили дать мне удовольствие смотреть, как вы пытаетесь незаметно прокрасться на задние ряды? Он встал, отодвинув стул. Его телефон снова завибрировал, и он, уже отходя от стола, погрузился в переписку. Феликс и Джисон остались сидеть на несколько секунд дольше. Они не смотрели друг на друга, но пространство между ними было наполнено мощным, почти осязаемым током понимания. Когда они наконец поднялись и пошли за Сынмином, их шаги были легче, чем когда-либо за последние месяцы. Надежда, хрупкая и невероятная, снова поселилась в их сердцах. Возможно, они шли к этому не с той стороны. Может, все их тонкие намеки и «просвещение» были ошибкой. Сынмин не нуждался в уроках толерантности. Ему нужна была та же самая ясность, прямолинейность и отсутствие драмы, которые он ценил во всем остальном. И глядя на его спину, удаляющуюся в сторону корпуса, они не знали, смеяться им или плакать от облегчения. Впереди был разговор, которого они так боялись, но теперь он виделся не как приговор, а как сложная, но решаемая задача. И они были готовы решать ее вместе, как и все остальное, что бросала им жизнь, — с нервозностью, с юмором и с абсолютной верой в то, что их странная, тройная связь стоит любого риска. Теперь они знали, что их лучший друг — не враг, а просто человек, который терпеть не может, когда его покой нарушают без веской на то причины. И им предстояло найти способ стать для него самой веской причиной в мире.

***

Последняя неделя учебы перед каникулами пролетела в ином ключе. Воздух был наполнен не стрессом, а легкой эйфорией и горьковатой сладостью предвкушения расставания. Для Феликса и Джисона это время стало финальным актом их личной драмы. После откровения Сынмина о его нейтралитете их тактика «подготовки» претерпела кардинальные изменения. Теперь это были не робкие намеки, а самые настоящие, откровенные провокации, облеченные в форму их привычного дурачества. Их новая стратегия была проста: вести себя так, как будто их отношения — это данность, нечто само собой разумеющееся, над чем можно и нужно подшучивать. Они действовали с отчаянной смелостью людей, у которых вот-вот отнимут площадку для игры. Понедельник. Они сидели в столовой. Феликс, проходя мимо стола с подносом, «случайно» задел плечом Джисона. Тот сделал вид, что чуть не падает, и драматично воскликнул: «Осторожно! Ты же знаешь, я хрупкий! Уронишь — придется всю жизнь за мной ухаживать!». Феликс, не моргнув глазом, парировал своим бархатным басом: «А я не против». Они оба замерли, смотря на Сынмина. Тот, не отрываясь от своего рамена, пробормотал: «Если ты его уронишь, первым делом убери с него лапшу. Жалко еду». Ни тени удивления. Среда. Вечер в общежитии. Джисон, сидя на своей кровати, громко вздохнул и сказал Феликсу, который решал задачки в другом конце комнаты: «Дорогой, не мог бы ты подать мне мой ноутбук? Мне лень вставать». Сынмин, лежа на своей кровати с книгой, фыркнул: ««Дорогой»? У нас тут внезапно расцвел викторианский роман? Может, тебе еще веер и кринолин принести, твоя светлость?» Шутка была колкой, но не злой. Она была... привычной. Пятница. В кафе Феликс, доведенный до отчаяния их неудачами, решился на крайнюю меру. Под предлогом «посмотреть одну смешную картинку» он уселся на подлокотник кресла Джисона, обнял его за плечи и просидел так добрых десять минут, он даже решился положить подбородок на его голову. Они оба сидели, напряженные, ожидая взрыва, вопроса, хоть чего-то. Сынмин в это время спокойно доедал свой чизкейк, а потом заметил: «Если вы сейчас слипнетесь, вызывать скорую или пожарных? Или сразу морг? Я не буду вас разлеплять.» И снова — ноль реакции на суть происходящего. Они шли на последнюю, решающую атаку, чувствуя себя абсолютными идиотами. Их тонкие намеки разбивались о его непробиваемую броню сарказма, а откровенные провокации он воспринимал как очередной приступ их странной дружбы. Надежда, что он «созрел», начала таять. Оставался один путь — прямой.

***

Последний день учебы. Парадоксально, но в кампусе царила атмосфера легкой грусти. Все долги сданы, сессии позади, и теперь оставалось только попрощаться до следующего семестра. Они стояли на пустой площадке перед лабораторным корпусом, наблюдая, как другие студенты с криками и смехом разбегаются по своим делам. Солнце припекало спины, предвещая жаркое лето. Феликс и Джисон переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов: «Сейчас или никогда». Сердца колотились где-то в горле, пересохшие губы слипались. Это был момент истины, которого они так боялись и так ждали. — Сынмин, — начал Джисон, и его голос, обычно такой уверенный в их трио, дрогнул. — Нам нужно тебе кое-что сказать. Сынмин, который лениво наблюдал за пролетающей птицей, повернул к ним голову. На его лице читалось обычное легкое раздражение от того, что его отвлекли от ничегонеделания. — Опять? — вздохнул он. — Если вы опять нашли какого-нибудь «гениального» кота в подвале и хотите его приручить, напомню, что в общежитии запрещено заводить животных, даже котят, но вас они как-то впустили. — Нет, — тверже сказал Феликс, делая шаг вперед. Его пальцы инстинктивно потянулись к руке Джисона, но он остановил себя, сжав кулаки. — Это... серьезно. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, глядя прямо в глаза Сынмину. — Мы... Джисон и я... Мы встречаемся. Довольно давно. Он выпалил это одним предложением, словно сбрасывая с плеч гирю, которую таскал почти целых два года. После этих слов наступила тишина, такая оглушительная, что в ушах зазвенело. Они оба, не дыша, смотрели на Сынмина, ожидая взрыва, отторжения, шока, чего угодно. А Сынмин... Сынмин просто стоял. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он медленно перевел взгляд с Феликса на Джисона, потом обратно. В его глазах не было ни капли удивления. Только та самая, знакомая до боли, насмешливая искорка. — И? — наконец произнес он, растягивая слово. — Это и есть тот великий секрет, из-за которого вы последнюю неделю строите из себя парочку идиотов из ромкома? Я знал. Мир не просто остановился. Он рухнул, рассыпался на миллиард осколков, а потом собрался обратно в какую-то совершенно новую, сюрреалистичную конфигурацию. — ...Что? — это был даже не вопрос, а хриплый выдох, сорвавшийся с губ Джисона. — Что значит «знал»? — голос Феликса прозвучал на октаву выше обычного. На лице Сынмина расцвела та самая ухмылка, которую они знали и... в каком-то смысле любили. Но сейчас она казалась им дьявольской. — Ну, знал. В курсе. Бывал в курсе. Понимал ситуацию. Улавливаете? — он скрестил руки на груди, явно наслаждаясь моментом. — Вы что, правда думали, что я такой слепой? Вы своим видом кричали об этом на каждом углу. Особенно ты, Джисон. Когда влюблен, у тебя глаза становятся как у потерянного котенка. А ты, Феликс, начинаешь его опекать, как наседка. Они стояли, не в силах вымолвить ни слова. Их мозги отказывались обрабатывать информацию. Знал. Все это время знал. — Но... твои шутки... — пытался найти логику Феликс. — Ты же постоянно... про геев... ты же гомофоб! Сынмин рассмеялся. Это был не его обычный сухой, язвительный смешок, а настоящий, громкий, искренний смех, от которого он даже вынужден был вытереть слезу. — О, Боги... Вы и правда в это поверили? — он покачал головой, глядя на них с видом величайшего умиления. — Вы правда думали, что гомофоб, который, по вашим же словам, «ненавидит все, что связано с ЛГБТ», вдруг взял и за неделю передумал? Вы что, в сериалах живете? Это была игра, идиоты! Величайшее шоу на земле! А вы такие серьезные, с такими умными лицами меня «подготавливали»! Он подошел к ним ближе, его глаза сияли от торжества. — Я все понял еще в конце первого курса. Помните, вы тогда заснули вместе в библиотеке? Голова к голове, как два котенка, надеюсь я не оскорбил котят. И тогда же я все осознал. Он сделал паузу, давая им прочувствовать весь ужас и комизм ситуации. Два года. Два долгих года он вел свою игру. — Да, — продолжал он, и его голос на секунду стал серьезнее. — Я был жутким гомофобом. Не буду отрицать. Для меня это было... неестественно. Неправильно. Но вы были моими друзьями. Единственными, с кем я мог быть собой. И эти каникулы после первой сессии я... много думал. И пришел к выводу, что ради друзей можно закрыть глаза даже на... ну, вы поняли. На ваше гейство. Он произнес это слово без тени злобы, почти с нежностью, как говорят о дурной, но милой привычке близкого человека. — Но просто так смириться было скучно, — снова засиял его хищный оскал. — Так у меня появилось новое хобби. Мое самое любимое развлечение. Я стал мастерски подбирать моменты, чтобы ворваться к вам в комнату. А потом... о, потом смотреть на ваши лица и придумывать самые язвительные комментарии про ваш внешний вид! Он с упоением начал перечислять, словно делясь коллекцией редких трофеев. — Помните, как вы в прошлом семестре вскочили в разные стороны, когда я зашел, а у вас были одинаково растрепанные волосы? Я тогда сказал, что вы похожи на двух сурков, которых спугнули после зимней спячки. Или как вы оба покраснели, когда я застал вас за "разговорами" у окна? «Что, планы на свержение правительства строите или просто стихи друг другу читаете?» А мой любимый момент — когда вы оба пришли завтракать в майках, вы их тогда перепутали, причем они были парные! Я тогда целую лекцию про теорию цвета и плохой вкус прочитал! Это было довольно весело. Феликс и Джисон слушали его, и поначалу шок и обида душили их. Почти два года страха, паники, украдкой сплетенных пальцев и приглушенных поцелуев за закрытой дверью... А он... он просто развлекался. Он наблюдал за их муками как за комедийным сериалом. Но по мере того как Сынмин говорил, что-то начало меняться. Гнев и недоумение стали уступать место другому чувству. Они смотрели на него — на их лучшего друга, который, оказалось, знал их самую страшную тайну, и... ничего не изменил. Он не ушел. Не отвернулся. Он остался. Он ворчал, язвил, подкалывал их за это, но он остался. Его «гомофобия» оказалась просто ширмой, которую он с легкостью отбросил, когда дело коснулось их. Их дружба оказалась сильнее его предрассудков. Сильнее всего. Джисон первым сломался. Сначала он фыркнул. Потом тихо хихикнул. А потом он просто опустился на ближайшую скамейку и захохотал так, что у него заболел живот. Это был смех облегчения, смех над собственным идиотизмом, смех над гениальностью Сынмина. Феликс, видя его, не выдержал и тоже рассмеялся, его низкий, бархатный смех смешался с более высоким и нервным смехом Джисона. Они смеялись до слез, пока не начали задыхаться. Сынмин наблюдал за ними, и его ухмылка сменилась редкой, по-настоящему теплой улыбкой. — Наконец-то дошло, тупицы? — сказал он, и в его голосе впервые за все время не было ни капли сарказма. — Вы потратили два года на дурацкий секрет, а я потратил год на то, чтобы не лопнуть со смеху каждый раз, когда вы пытались что-то скрыть. Это были самые веселые годы в моей жизни. — Ты ужасный человек, — выдохнул Джисон, все еще давясь смехом. — Ужасный. — Но ты наш ужасный человек, — добавил Феликс, и его глаза сияли такой благодарностью и любовью, что даже Сынмин на секунду смутился и отвел взгляд. — Ну, конечно, ваш, — он буркнул, снова надевая маску циника. — Кому вы еще нужны, с вашим мозгом на двоих, забитыми романтической чепухой вместо теорем? Ладно, идемте. Пойдемте отметим окончание учебы и, наконец, ваше дурацкое коминг-аут. Только предупреждаю, если вы решите целоваться при мне, я начну читать вслух учебник по ядерной физике. Прямо в голос. И давайте знать если захотите заняться... фу, я это даже произнести не могу, вы поняли о чем я. Он повернулся и пошел вперед, засунув руки в карманы, как всегда. Но теперь в его спине читалась не просто уверенность, а глубокая, безмятежная удовлетворенность. Феликс и Джисон переглянулись. Весь мир вокруг казался ярче, легче, свободнее. Груз, который они тащили так долго, исчез. Они больше не были двумя половинками, скрывающимися в тени. Они были целым. И у этого целого был свой вечно ворчащий, язвительный и до безумия преданный третий — их ангел-хранитель с ядовитым языком и золотым сердцем, спрятанным так глубоко, что они едва не прошли мимо. Джисон медленно, уже не таясь, протянул руку. Феликс, улыбаясь, взял ее. Их пальцы сплелись в крепком, уверенном замке. И они пошли за Сынмином — не в тени, а под ярким летним солнцем, готовые к новым приключениям, новым шуткам и к жизни, в которой, наконец, не было места секретам. Их странная, тройная вселенная обрела, наконец, свою идеальную, хоть и немного безумную, орбиту.