Тупой грязный

Водяное пятно на потолке над моей кроватью выглядит в точности как опоссум. По крайней мере, я так думал в детстве. Я помню, как лежал здесь, часами разглядывал его, когда не мог заснуть, вырисовывая все маленькие завитки и узоры на облупившейся краске, будучи убеждённым, что это магическое проявлением тезки нашего городка Possum Hollow. Прошло шесть лет с тех пор, как мы уехали из этого дома, а оно всё ещё здесь. Я даже немного удивлён, что потолок до сих пор не обвалился. Дом уже ветшал, когда папа продал всю нашу мебель и заколотил входную дверь досками, и никто из нас не ступал в него до прошлой недели, когда мы появились тут, поджав хвосты. Моя карьера в мотокроссе стать нашим билетом из этого города, но потребовалось не много, и она рухнула как карточный домик. Мой родной дом, который до этого был родным домом моего отца, это двухэтажный каркасный дом, стоящий на маленьком участке, заросшем сорняками, которые пытаются выжать из него последние капли жизни, на улице таких же ветхих каркасных домов на задушенных сорняками участках, тянущейся вдоль окраины города. Папа настаивает, что не продал его из-за сентиментальных чувств, но я подозреваю, что это хуйня. Это потому, что стоимость недвижимости упала как мы уехали. Он надеется, что однажды дилеры мета [прим: meth - сленг, метамфетамин] уберутся отсюда, и его можно будет выгодно продать. Я искренне сомневаюсь в этом, но похвально, что он настроен оптимистично. Поссум Холлоу вымирающий городок, держащийся на сельскохозяйственной продукции, которая устарела. Его население составляет меньше 2000 человек, а самое высокое рукотворное сооружение - это вывеска «Дэйри Квин». Если ты хочешь работу не в магазине или на ферме, тебе просто не повезёт. Люди не стекаются, чтобы купить недвижимость. Лично я считаю, что нам следовало избавиться от дома и всех его призраков, как только мы уехали в первый раз. Папа никогда не хотел сюда возвращаться, и я тоже. Воздух здесь удушающий с той самой минуты, как мы переступили порог. Но вот мы здесь. Не то чтобы у нас был выбор. Папина любовь к «инвестиционным возможностям» означает, что мы никогда не могли копить деньги. Как только мою лицензию приостановили, я потерял возможность участвовать в национальных гонках. Нет гонок - нет призовых, и уж точно нет спонсорства. Не то чтобы у меня было в изобилии. Холодный, суровый гильотинный удар по всем моим источникам дохода, и всё в считанные часы. Теперь я взрослый мужик, спящий на старом матрасе на полу в своей детской спальне, потому что мы ещё не купили новую мебель, и разглядываю то самое чёртово пятно. Чувствуя то же странное, чувство, что и тогда. Пытаясь избежать мыслей, и особенно о том факте, что мне сегодня нужно участвовать в гонке. - Сайлас! Поднимайся, мы опоздаем! Четыре часа езды до трассы! Голос отца, грохочущий в лестничном пролёте, инстинктивно заставляет меня броситься в действие. Без необходимости думать. Я могу принять душ, одеться, а затем «так точно, сэр, никак нет, сэр, три мешка полно, сэр» пройти через завтрак, тоже без необходимости думать. Я знаю, что сегодня он будет в дерьмовом настроении, так что я не хочу давать ему ни малейшего повода орать на меня всю дорогу. Он в дерьмовом настроении с тех пор, как мы вернулись. Как будто не по его вине мы вынуждены это сделать. Но сегодня я впервые пропущу гонку в Про Туре Американской Лиги Мотоспорта. Мы должны быть сейчас во Флориде, но вместо этого мы снова дома, в Миссури: на мели, унижены и стоим перед неопределённым будущим. И всё из-за глупых, безрассудных поступков моего отца. Конечно же, он найдёт способ выместить это на мне. Я просто надеюсь, что это подождет до окончания гонки. Мне нужно сосредоточиться, и нам нужны эти жалкие призовые, которые я получу за победу в про-гоночном классе 450 на какой-то-там дерьмовой ярмарке графства. Когда я спускаюсь вниз, отец прислонился к кухонной стойке с чашкой кофе в руке и смотрит на меня холодными голубыми глазами. Моя спина инстинктивно выпрямляется. В миллионный раз я рад, что свою внешность я унаследовал с маминой стороны. Я и так достаточно времени провожу, чувствуя на себе его пронизывающий взгляд. Не могу представить, что бы было, если бы мне пришлось видеть его же, смотрящего на меня из зеркала. Отец, кажется, всегда думает, что у него есть шестое чувство, определяющее, «готов» я к гонке или нет, что бы это ни значило. Он утверждает, что это благодаря его опыту профессионального гонщика в прошлом. Но правда в том, что я слышал рассказы. В девяностые всё было проще, и он с друзьями провёл свои славные дни гонок под кайфом, и я был бы поражён, если бы он помнил хоть половину. Он просто любит любой повод поговорить о своём наследии. На стойке тарелка с той же едой, что я ел перед каждой гонкой последние пять лет. Варёная курица, яичница-болтунья и листовая капуста, варёная овсянка, всё тщательно отмерено и распланировано до последней калории. Я давлюсь этим как можно быстрее, пока он наблюдает за мной, как всегда. Всё это лежит в моём желудке, словно свинец, делая моё тело вялым, пока я тащу себя к следующему этапу нашего ритуала. Какая-то отдалённая часть меня задаётся вопросом, каково это провести день без того, чтобы моё потребление калорий было на коротком поводке. Мотокроссменам нужно поддерживать максимальное количество физической силы при минимальном весе. Чем ты легче, тем быстрее ты поедешь. Папа был создан для этого. Он среднего роста и сложен как грейхаунд; вся его жилистая, сжатая сила. Я нет. Мой рост 185 см, я широкоплеч, и тело отчаянно хочет нарастить мышцы или жир, или и то, и другое. Я создан быть крепким. Но папа не собирался позволить этому встать на пути осуществления его мечты, так что я сижу на строгой диете с детства не понимая, что это такое, и это держало меня худым. Типа того. Пожизненных тренировок и чёртовой уймы упорства хватило, чтобы стать профессионалом, но я никогда не собирался быть одним из великих. Что нормально. Я счастлив, шаркая на дне профессиональной стаи. Мне нравится оставаться вдали от внимания. И всякий раз, когда папа говорил мне, что в этом сезоне я стану знаменитостью, я просто кивал и делал вид, что верю в это так же сильно, как и он. Или что я вообще этого хочу. Когда завтрак окончен и мы в грузовике, мой мотоцикл и экипировка надёжно загружены в кузов, я могу немного расслабиться. Следующие четыре часа мне не нужно ничего делать, кроме как сидеть здесь и пить воду. Отец будет слишком раздражительным, чтобы поддерживать беседу, если, конечно, Бог есть. Настолько рано, что солнце едва взошло, ночное небо задерживается, словно поблёкший синяк. Я прислоняю голову к окну и смотрю на проплывающие мимо пейзажи. Мы нечасто бывали в Миссури с тех пор, как уехали, так что всё кажется одновременно каким-то чужим и знакомым. Мы прямо у границы с Арканзасом, и здешняя сельская местность выглядит точно так же. Повсюду, куда ни глянь, деревья, холмы и фермерские угодья. Всё зелёное. Но не пышный, сочно-зелёный цвет, как на фотографиях ферм. Всё с коричневым оттенком. Как будто жара, или бедность, или их комбинация высасывают жизнь из всего, куда бы я ни посмотрел. Трещины, бегущие по двухполосному асфальту, словно пытаются разорвать его на части, и каждое растение, мимо которого мы проезжаем, выглядит хрупким. Или, может, я это просто проецирую. Ёрзая на сиденье, я пытаюсь выйти из своего ступора и смотрю вниз на телефон. Я листал имена местных гонщиков, чтобы посмотреть, нет ли там кого-то, кого я узнаю и кто может составить мне конкуренцию. Я годами гонялся на национальном уровне, так что быть отброшенным назад к ярмаркам графств и местным трассам, которые доступны без лицензии AML, означает, что я должен бить сильно слабого противника. Многие парни, которых я встречал, возненавидели бы это. Они сказали бы, что без остроты соревнования нет смысла. Но не я. Мне нет дела до того, чтобы получить преимущество над кем-либо; я не получаю никакого кайфа, обгоняя кого-то в самую последнюю секунду. Я просто хочу выигрывать гонки, забирать свой приз и держать отца довольным. Я безучастно листаю, ни о чём не думая, как вдруг вижу имя, которое узнаю. Кейд Уотерс. Бля. Я помню его. Мы вместе ходили в школу, прежде чем у меня набралось достаточно побед, чтобы отец стал в моим менеджером/тренером/тюремщиком, а родителем во вторую очередь, и возил меня через границы штатов на гонки. Кейд был превосходным гонщиком. Стоило ему сесть на мотоцикл, как на него находил интенсивный фокус. Словно езда все, чем он есть. Но вне трассы он был полной противоположностью. Вечно улыбающийся, вечно влипал в неприятности в школе из-за своего дурачества. Я думаю, его семейная жизнь была беспорядком, но для фермерского городка в этих краях это не редкость. У него были друзья; у него была жизнь. Он всегда казался абсолютно неудержимым. Я ему так завидовал. Я прожил каждый день своей жизни с какой-то невидимой грозовой тучей, нависшей надо мной, а Кейд, казалось, ходил по земле с солнцем, постоянно сияющим на его лице. Я бы перерезал себе вены, чтобы хоть чуточку это почувствовать. Ладно - это наихудший возможный способ, которым мой мозг мог оформить эту мысль. Ослабляя свою меланхолию, я изо всех сил стараюсь выбросить эту мысль из головы. Вообще-то, я пытаюсь выбросить из головы все мысли. Кейд, вероятно, не будет сегодня гоняться, учитывая, что это долгая, блядь, поездка за невеликую оплату. Но мне интересно, каково увидеть его. Интересно, осталась ли у него та же широкая, непринуждённая улыбка, которая всегда сводила с ума всех девчонок. Интересно, выбила ли её из него жизнь. Рокот грузовика погрузил меня в неспокойный сон, с лицом, прижатым к стеклу, и восходящим солнцем, согревающим мою щёку. Мне не снится ничего конкретного, но мой мозг выкидывает ещё несколько вспышек воспоминаний о том времени, когда мы жили здесь. И эта дурацкая улыбка Кейда одна из них.

***

Папа проводит последние проверки и регулировки на моём мотоцикле, хотя я уже всё проверил, пока я начинаю свою предстартовую рутину, перепроверяя, вся ли моя экипировка на месте. Не знаю, почему перед гонкой на меня находит паранойя, но это происходит каждый раз. Я надеваю всю свою экипировку в одном и том же порядке, и всё делается слева направо. Каждая молния, манжета и застёжка проверяются и перепроверяются. С самого детства мой мозг убеждён, что если я сделаю что-то не в том порядке или забуду что-то перепроверить, оно разболтается во время гонки. Меня преследует мысленный образ того, как часть моего наколенника или край моей джерси запутывается в цепи, срывает меня с мотоцикла на середине пути и швыряет на землю, где меня могут переехать другие гонщики. Что абсурдно, потому что всё это буквально сконструировано так, чтобы этого не происходило. Это наименее вероятная вещь, которая может пойти не так во время гонки. Кроме того, падение с мотоцикла совершенно нормальная часть гонок и случается каждый раз. Никого не переезжают, все просто объезжают тебя, пока ты не сможешь убраться с пути и снова сесть в седло. Но знание этого не заставляет мой мозг заткнуться. Образы того, как мой череп раздавливает под неуправляемым передним колесом, нельзя выбить оттуда логикой. Самое дерьмовое, самое определяющее жизнь событие, которое когда-либо происходило со мной, имело вероятность случиться 0.00004%. Это меньше, чем один шанс на миллион, и моей семье выпало выиграть эту жалкую лотерею. Я однажды даже сел и подсчитал. Всё что угодно может случиться с кем угодно. Я обычно прохожу через этот предстартовый ритуал с сосредоточенностью, но на этот раз что-то на секунду меня отвлекло. Несколькими стойками дальше гонщик подъезжает на своём мотоцикле, и в его движениях есть что-то до боли знакомое. Он стал намного выше и шире в плечах, чем тот долговязый подросток, против которого я когда-то гонялся, но мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что это он. Грёбаный Кейд. Так значит, он всё-таки здесь. Шок от вида такого знакомого лица, когда не ожидал, заставляет моё дыхание застрять в груди, и в итоге я смотрю на него дольше, чем следовало. Он хорошо выглядит. Я всегда завидовал его тонким, миловидным чертам, и теперь они выглядят ещё лучше, когда всё остальное тело сформировалось. У него модная стрижка, на лицо спадают тёмные кудри, отчего мне хочется откинуть их назад, и от которой моя стрижка короткая армейская стрижка кажется адски скучной. Но, полагаю, я и есть адски скучный, так что это подходит. Его экипировка поношена и ничего не сочетается, что логично для воина выходного дня. Нет смысла тратить деньги на подходящую экипировку, это очень дорогое хобби. Единственное, что у неё общего, всё это, блядь, розового цвета. Белый, чёрный, розовый, как жевательная резинка, и ярко-розовый, если быть точным, что заставляет его выделяться, как фламинго, даже среди мельтешения ярких красок, составляющих шеренгу гонщиков. Вся экипировка для мотокросса ярко окрашена, но только Кейд мог пройти лишнюю милю и убедиться, что он всё ещё в центре внимания. Я смотрю, как он запрокидывает голову, смеясь над чем-то, обнажая татуировку птицы или чего-то такого на шее, которая колышется на сухожилиях его горла, когда он двигается. Моё внимание привлекает человек, стоящий рядом с ним и заставляющий его смеяться. Это девушка, как минимум на полфута ниже его и миниатюрного сложения. Она примерно нашего возраста, и, возможно, я знаю её из школы. Но у неё короткий, ледяно-голубой могавк (прим:  Могавк — стрижка, представляющая собой полосу волос на макушке головы, выбритую с двух сторон.) и множество татуировок, покрывающих её шею, выползающих по бокам головы, полагаю, за последние годы она изменила свою внешность. Я не могу точно определить, кто это. Между ними лёгкая, непринуждённая близость, они смеются и улыбаются друг другу, и я чувствую укол зависти, когда она протягивает руку и щёлкает его по подбородку. Конечно, Кейд дурачится прямо перед заездом вместо того, чтобы сосредоточиться на подготовке. Его интенсивность включится в ту же секунду, как он сядет на тот мотоцикл. А пока он наслаждается обществом окружающих его людей, как всегда. Она, вероятно, его девушка. Или жена, полагаю. Мы уже достаточно взрослые для этого, что наводит на трезвые мысли. Может, одна из её татуировок совпадает с птицей Кейда. В любом случае. Они выглядят счастливыми. Она одета как гонщица, в помятую джерси и с размазанными по переносице пятнами грязи, так что, думаю, она уже гонялась в другом классе и теперь здесь, чтобы поболеть за него. Это так мило, что меня сейчас вырвет на мой мотоцикл. Молодец, Кейд. Если кому и суждено в итоге стать счастливым, несмотря ни на что, так это ему. В нём было это качество. Я даже не дружил с ним, но я это видел. Я ни с кем не дружил, если честно. Мой суровый тренировочный режим не оставлял много времени для общения. Между этим и тем, как люди описывали мою «отталкивающую личность»… Да, такой, как Кейд, никогда бы не стал дружить с таким, как я. Опустив взгляд на свои перчатки, я понимаю, что полностью сбился с того места, на котором проверял, и у меня в животе всё сжимается. Все мотоциклы уже на стартовых решётках, и гонщики надели шлемы. Обратный отсчёт до падения решётки вот-вот начнётся. Время на исходе. - Сайлас! По тону отца я понимаю, что он назвал моё имя не в первый раз. - Тридцать секунд, сынок, шевелись! Он вытаращил глаза, и я понимаю, что ещё даже не сел на мотоцикл. Бля. Я о не до проверил. Бля. Времени больше нет, и нити того жалкого контроля, что у меня был над жизнью, ускользают прямо сквозь пальцы. Бля. Я перебрасываю ногу и занимаю позицию, пытаясь позволить привычности всего этого противостоять разъедающему чувству неправильности в животе. Просто сосредоточься на победе. Это кучка любителей. Просто гони, пока не выиграешь. Если ты проиграешь здесь, ты и вправду будешь ни на что не годен. Просто победи. Я игнорирую тот факт, что голос в моей голове звучит больше, как папин, чем мой собственный. Когда решётка срывается вниз, я колеблюсь, и к тому моменту, как мой мотоцикл прыгает вперёд, я уже в середине пелотона. Бля.