Jungle bells Jungle bells

Репетиция тянулась уже второй час. Огромный зал для хора звенел от многоярусных голосов — высокие, ровные ноты расходились эхом под сводами. Абель держался идеально… пока не дошло до того самого места: 23 секунды тянуть одну ноту без дыхания. Он вдохнул, поднял голову, будто тянулся к свету… и звук сначала пошёл ровный. Но на шестнадцатой секунде гортань дрогнула. На двадцатой — нота сорвалась вниз. А на двадцать третьей — вместо звука раздалось болезненное хрип-писк, после чего Абель сразу схватился за горло и согнулся. Весь хор замолчал. — Абель? — дирижёр поднял брови. Ответа не последовало. Он открыл рот, но… не смог издать ни одного звука. Только почти беззвучный вдох. --- После репетиции В кабинете врача Империи Лиц: — «Переутомление голосовых связок. Минимум три дня молчать.» Абель только кивнул — голос не выходил совсем. Но проблема была другая: репетиции нельзя пропускать, это приказ сверху. Перед Рождеством отмены не принимаются. Дирижёр нахмурился, глядя на записку от врача. — «Три дня без голоса? …Мы не можем ждать.» — «Но я…» — попытался хрипло произнести Абель. Вышло только тихое болезненное шипение. Дирижёр вздохнул. — «Ладно. Будешь приходить. Но петь — нельзя. Станешь работать жестами, дыханием, механику выучишь. Мы тебя не отпустим, но и голос добивать не будем.» Абель только опустил глаза. Он ещё никогда не участвовал в хоре молча. Когда врач вынес вердикт — «полный голосовой покой минимум три дня» — дирижёр долго смотрел на Абеля, на его покрасневшее горло, на то, как мальчик пытается дышать через боль. — Ладно, — наконец сказал он мягче, чем обычно. — Репетиции без тебя переживут. Ты нам нужен здоровый. Ступай в покои. Отдыхай. Абель поднял глаза, удивлённый. Он явно ожидал строгого приказа появляться на тренировке несмотря ни на что. Но дирижёр только махнул рукой: — Иди уже. Лечиться. Это приказ. Дверь захлопнулась тихо. В комнате Абеля было прохладно и очень тихо — обычная спокойная тишина Империи Лиц. Только войдя внутрь, он сник окончательно. Схватился за горло — болело и саднило так, что даже глотать было тяжело. И, не раздеваясь, почти сразу свернулся клубочком на своей кровати, подтянув колени. От того, что он не мог говорить, внутри появилось странное чувство пустоты и беспомощности. Обычно он хоть пел, хоть разговаривал… а теперь — ни слова. Лишь слабый хрип, и тот давал резь. Он закрыл глаза. Пусть все подождут. Хор подождёт. Империя подождёт. А он будет просто лежать, свернувшись маленьким комочком , слушать тишину и ждать, пока горло перестанет пылать.