Jungle bells Jungle bells

На следующий день, когда хор собирался на очередную репетицию, Абель всё ещё едва мог шептать. Голос почти не возвращался. — Голосовой покой, — напомнил врач строго. — Полный, — добавил дирижёр, покосившись на Абеля. Абель тихо кивнул, не пытаясь спорить. Дирижёр на секунду задумался… потом, с неожиданной мягкостью для Империи Лиц, добавил: — Но если тебе тяжело просто сидеть в покоях… можешь прийти и помочь украсить театр к Рождеству. Он поднял палец: — В полном молчании. Ни звука. Понял? Абель снова кивнул — глаза чуть засияли.\⁠(⁠ϋ⁠)⁠/⁠♩ Театр в Империи Лиц был огромный: высокие потолки, холодный белый камень, узкие окна. Пока хор репетировал внутри, в фойе стояли коробки с тканями, гирляндами и бумажными декорациями. Абель ходил медленно, сосредоточенно. Пальцы у него двигались намного увереннее, чем голос. Он развешивал золотистые ленты на перилах, поправлял свечи, расправлял ткань на арке. Сотни огней отражались в его глазах. Он молчал — как и обещал. Но в этом молчании было что-то благородное, тёплое… и немного грустное. Несколько взрослых из Империи проходили мимо, переговаривались: — Это тот мальчик, который сорвал голос? — Да, ему разрешили не петь пока. Но он помогает… — Смотри, как аккуратно работает На одном из столов лежали стеклянные игрушки. Абель взял одну — маленький прозрачный шар. Поднёс к свету… и впервые за день улыбнулся. Он не мог петь. Но он всё равно был частью подготовки. Частью праздника. Репетиция шла уже второй час. Хор стоял на сцене по строгим линиям, дирижёр чётко отбивал ритм, голоса поднимались вверх и гулко расходились под куполом театра. А в тени последнего ряда, среди пустых кресел, сидел Абель. Он спрятался поглубже в своё кресло, укутавшись в длинный тёплый шарф. Горло всё ещё болело — слабое, сдавленное чувство, будто любое слово снова сорвёт его окончательно. Он молчал. И просто слушал. Каждая нота напоминала ему, какой он должен был бы петь сам… но сейчас не может. Он сидел спокойно, но пальцы невольно двигались, будто повторяли партии. Иногда дирижёр бросал взгляд на последний ряд — замечал маленькую фигуру. Но ничего не говорил. Пусть сидит. Пусть будет частью хора хоть так. Абель смотрел на сцену очень внимательно. Иногда закрывал глаза, чувствуя, как вибрирует воздух, как мощно звучит бас, как хрупко ложатся верхние голоса. И где-то внутри всё тянуло — к голосу, к пению, к привычному. Но он держался. И не произнёс ни единого звука. Когда хор перешёл к сложной части рождественского гимна, несколько певцов сорвались на ноте — и Абель, по привычке, тихонько вздохнул, хотел мягко подсказать… но ничего не смог сказать. Лишь крепче сжал шарф. И снова слушал. Абель стоял у умывальника в своей комнате. Тихо, бережно, почти ритуально он полоскал горло тёплым раствором — противным, солоновато-травяным, но полезным. Каждое движение было осторожным. Горло отзывалось тупой, ноющей болью — не резкой, просто выматывающей. Срыв голоса всегда ощущался будто внутренние связки стали хрупким стеклом. Он вытер ладони, кивнул самому себе в зеркале: ещё день молчания — и, может быть, вернётся. На письменном столе стояла маленькая записка от регента хора: > «Отдыхай. Ты нам нужен в форме». Абель улыбнулся уголком губ — благодарность и лёгкое чувство вины смешались внутри. Он накинул на плечи свой длинный серый плащ и тихо вышел в коридор. --- Коридор, украшенный к Рождеству И он замер на секунду. За время его отсутствия остальные действительно постарались: стены были украшены тонкими световыми гирляндами, которые излучали мягкое золотистое сияние; под потолком висели прозрачные орбы с плавающим светом — имперская традиция; вдоль панелей стояли хрустальные фонарики, переливавшиеся холодным синим. Это был чисто имперский стиль — строгий, холодный, но красивый. Абель прошёл по коридору медленным шагом, чувствуя, как воздух наполнен лёгким ароматом хвои и специй. Это пахли панели — кто-то активировал праздничный режим ароматизации. На стенах висели бумаги с партиями хора. Он остановился возле одной, скользнув взглядом по знакомым нотам. Губы едва-едва шевельнулись, как будто он напевал — но звука, конечно, не вышло. Он вздохнул и пошёл дальше. Вдалеке, у окна, сидели двое хористов и обсуждали декор. Увидев Абеля, они улыбнулись и помахали ему — мол, иди сюда, посмотри, как красиво вышло!. Абель поднял руку в ответ, но жестом показал, что говорить пока не может. И в сё равно — в этот момент он наконец почувствовал что-то тёплое. Он — часть коллектива, даже когда молчит.