Taste of my love

Офицер едва заметно дрожит под его прикосновениями. Инхо ведет губами по его спине, опуская язык во впадинку позвоночника, обжигает дыханием прохладную кожу, двигается выше медленно, смакуя каждый сантиметр. Он пьян его телом. Офицер прекрасен, до неправильности, до безумия. Инхо готов изучать его бесконечно: подушечками пальцев обводить изгибы, гладить небольшие выпуклости мышц, чувствовать под кожей пульсацию вен. Готов ласкать его столько, сколько потребуется, чтобы свести с ума. Приятно видеть его таким, каким он бывает только по утрам — мягким и расслабленным, без привычной строгости, без холодной маски и острого взгляда. Живым. Инхо почти теряет голову от того, как тот, кто еще вечером прижимал его запястья к подушке, сейчас реагирует на каждое осторожное касание дрожью, тихими, почти невольными вздохами. Безумие, но с каждым таким утром Инхо понимает, что отпустить офицера уже не сможет никогда. Пусть и не скажет об этом прямо. Признаться в чувствах вслух для них обоих равносильно тринадцатому подвигу. Его собственное признания в его действиях. В осторожных поцелуях, мягких касаниях губами, в поглаживаниях шрамов, в заботе о комфорте, к которому офицер не привык. Тот вообще не привык, чтобы кто-то беспокоился, что ему нравится, а что нет. Жизнь приучила к двум состояниям: все будет либо так, как ему скажут, либо так, как скажет он. Середины не дано. Приятно играть с офицером в поддавки, предоставляя иллюзию контроля. Он любит власть так же сильно, как кислород, как глоток воды в жаркий день, как Инхо. Он держится за нее, потому что другого не знает. Именно поэтому Инхо так нравится осторожно рушить весь его мир, отдаваться по собственной воле, а затем мучать нежностью. Хочется запомнить его таким на сегодня. До того, как черная форма скроет каждый участок кожи, маска спрячет строгий профиль, а модификатор исказит голос. Сейчас он пахнет дешевым отельным шампунем, что закупается оптом для всех сотрудников на острове, но в волосах его все равно держится тонкий шлейф сигарет — пока еще легкий, не такой густой, каким станет к обеду или вечером, до того как он снова пойдет в душ. Инхо устраивается между его ног, широкими ладонями гладит от лопаток к пояснице и ниже — к ягодицам. Сжимает их не сильно, но уверенно, большими пальцами проводит вдоль ложбинки. Давит осторожно, так чтобы офицер едва заметно подался навстречу. И этого короткого момента забытия хватает, чтобы застать его врасплох, заставить окончательно проснуться. Инхо наклоняется и осторожно проводит кончиком языка по горячей коже от мошонки до входа. Легкое, безобидное касание, но офицер реагирует так, будто его прошибло током: вытягивает ноги, напрягается всем телом, сжимает ягодицы. Почти подскакивает, поднимается на локтях, оглядываясь через плечо. Офицер сильный, но Инхо сильнее. — Тихо, — командует он, прижимая его бедра к матрасу, не давая возможности повернуться. — Какого черта?! Без резких движений Инхо возвращается наверх, удерживает его весом своего тела, одной рукой обнимает за грудь, вторую ставит рядом. Губами касается плеча, едва уловимой ухмылкой скользит по его уху. — Расслабься. — Что ты, блять, делаешь? — рычит офицер, сжимая его запястье. Голос у него опасно низкий, с хрипотцой после недавнего сна. Инхо наслаждается им без зазрения совести. Он видит, как краснеет шея офицера, оставляет на ней теплый поцелуй. Несильно прикусывает загривок — не больно, но достаточно, чтобы тот дернул плечами, сводя лопатки. — Обещаю, что прекращу, если не понравится. — Инхо… — Тише. Он снова уходит вниз, подхватывает ногу за колено, подтягивает ее к талии, возвращая офицера в уязвимое положение. По спине того поднимаются мурашки, он пытается сместиться выше к изголовью, но Инхо легко удерживает его за талию — крепко и уверенно. Целует упругую кожу ягодицы, и офицер моментально пробует ускользнуть, вильнув бедрами. — Расслабься, — спокойно, почти ласково повторяет Инхо. — Останови меня в любой момент. Офицер съезжает с подушки, смещаясь ближе к краю кровати. Руки вцепляются в матрас, подбородок упирается в ткань, лопатки сходятся вместе. Инхо удерживает его одной рукой, второй сминает ягодицу, отводя ее в сторону, наблюдает, как офицер сжимается сильнее и резкий, почти сорванный вдох вырывается из его груди. Инхо вновь проводит языком по напряженным мышцам. Ладони потеют, скользят по коже, и он жмется лицом ближе. Круговыми движениями играет со входом намеренно медленно. Большими пальцами разводит ягодицы, чтобы плоским, горячим языком пройтись по самой чувствительной линии — от яиц до сжатого кольца мышц. Давит несильно, прислушиваясь к едва уловимой пульсации. Сверху слышится сдавленный, тихий стон, словно офицер пытается удержать его в себе, не дать вырваться наружу. Инхо добавляет слюны, растирает ее нежно. И на одно короткое мгновение даже офицер подается назад, выгибая поясницу, но затем, словно опомнившись, резко напрягается снова, округляет спину, вдавливает бедра в матрас, будто пытаясь уйти глубже, спрятаться. Инхо останавливается, гладит успокаивающе ногу, прижимает губы к коже под ягодицами, слегка прикусывает ее — и тут же зализывает, позволяя себе короткую, невинную улыбку. Он отстраняется, смотрит довольно на то, как свет отражается на влажных следах от его поцелуев. Обхватывает губами большой палец, проводит по нему языком, а затем этим же пальцем давит на вход. Медленно проталкивает внутрь одну фалангу, чувствуя, как сжимаются мышцы вокруг. Осторожно выводит — и вводит снова, стараясь не поцарапать чувствительную кожу ногтем. И все же дает офицеру возможность вдохнуть. Возвращается вверх: оставляет дорожку поцелуев от копчика к лопаткам, касается губами раскрасневшейся кромки уха, утыкается носом в жесткие темные пряди, и, закрыв на секунду глаза, позволяет себе раствориться в этой близости. Восстанавливает дыхание. — Не нравится? — звучит почти как издевка. — Замолчи. Инхо смеется тихо, приподнимается на руках и видит, что офицер замирает, затаив дыхание. Тело напряжено в ожидании неизбежного, но Инхо не спешит, ждет пока тот чуть оттает, выдохнет. Затем снова опускается вниз. Левой рукой гладит внутреннюю сторону бедра, осторожно трогает пах, перекатывает яйца между пальцами, берет их губами. Вылизывает каждый сантиметр, медленно приближаясь к главному. Проталкивает туда слюну, а затем и язык. Офицер мечется, разум борется с телом. Его протяжный, низкий стон и дрожащие ноги только сильнее распаляют Инхо. Он крепче сжимает его задницу, разводит шире, толкает язык глубже. Одной рукой скользит под тело офицера, касается его члена. Двигает языком быстрее, сам едва не задыхается, меняет язык на губы — целует влажную, горячую кожу. Стон офицера почти мученический ровно перед тем, как он чуть дергает бедрами вверх и передвигает ногу в сторону, давая больший доступ к своему телу. Сдается. — Вот так, — шепчет Инхо, победно улыбаясь. Он скользит пальцем по влажной коже и осторожно вводит внутрь. Медленно, но до конца. Офицер почти не реагирует — пока Инхо снова не касается языком кожи вокруг. Он наслаждается каждой маленькой победой: тем, как офицер сжимает пальцы ног, слегка приподнимает бедра, изворачивается и тихо всхлипывает, когда Инхо массирует простату. Мучительно медленно, кажется, задевая каждый нерв в его теле. А затем убирает пальцы, оставляя ощущение пустоты после себя. — Блять, — бросает офицер, когда Инхо подхватывает его бедра обоими ладонями и прижимает к своему лицу. Воздух в комнате будто густеет — теплый, неподвижный, влажный. Такой, что у Инхо слегка замыливается зрение. Он вводит два пальца, чередует их с языком, успокаивая мышцы, вводит снова — медленно, внимательно следя за каждым вдохом. Он не торопится, проводит ладонью по внутренней стороне бедра, чуть сжимает, дразнится. Офицер реагирует почти незаметно: мышцы у колена подрагивают, а спина слегка прогибается. Он снова приподнимается на локтях, тянется рукой куда-то в сторону — движение резкое, неаккуратное, будто даже немного нервное. Инхо не сразу понимает, что происходит, чуть хмурится. На этот раз не удерживает офицера, позволяя ему пространство. Но тот возвращается почти сразу, дыхание его сбивается, когда он молча передает Инхо баночку лубриканта и презерватив из ящика прикроватной тумбочки. Их пальцы на секунду касаются, оставляя тихий, но ощутимый отголосок близости. Инхо подхватывает его согнутую ногу и аккуратно переворачивает на спину. Сам устраивается между бедер на коленях, задерживается на секунду и беззастенчиво скользит взглядом по телу офицера. Блики света скользят по его торсу, огибают контуры мышц, так притягательно, что язык сам бежит по губам. Офицер отворачивается, прячет лицо в сгибе локтя; грудь вздымается часто, дыхание поверхностное, почти сорванное. Инхо ведет ладонью по животу, поднимается выше, несколько секунде удерживает руку на одном месте, считая сбившиеся вдохи. Слышится шелест пластика и щелчок баночки смазки, свободной рукой Инхо спокойно размазывает прохладный гель между ягодиц. Затем подается вперед, но не наваливается, оставляет офицеру возможность дышать. — Посмотри на меня, — тихо приказывает Инхо. Тот не слушает. Тогда он целует его подбородок, пальцами аккуратно сжимает челюсть и слегка разворачивает лицо к себе. Взгляды встречаются, и дыхание на мгновение сбивается у обоих. — У тебя щеки горят, — улыбается Инхо. Большим пальцем проходится по скуле, словно оценивая степень собственного воздействия. — И все из-за меня? — Прекращай болтать, — шипит офицер, обнимая его шею. Инхо чувствует пальцы у себя в волосах, они не тянут, не сжимают, просто скользят по коже. Он осторожно берет напряженное запястье офицера, все еще пытающегося заполучить хоть часть контроля, сплетает их пальцы и уводит руки наверх. Смотрит офицеру в глаза — прямо, глубоко, без тени колебания. И тот на секунду будто теряет опору, поджимает губы. Все потому что в глазах Инхо нет похоти, которую он привык будить; нет вызова, который он привык принимать. Там спокойная уверенность. Голая правда, что одним неверным шагом могла бы столкнуть их обоих с опасной вершины, на на которой балансируют их отношения. Наклоняется к губам, но это обманка. Вместо этого касается шеи, ключиц, плеч, роняет короткие, теплые, почти невесомые поцелуи. Одной рукой скользит по боку, спускается ниже и осторожно вводит внутрь три пальца. Офицер выдыхает резко, обезоруженный аккуратностью этих движений, их внимательностью, тем, как Инхо будто знает, где у него ломается барьер. Да, не он один умеет видеть, не он один способен обнимать Инхо холодными ночами, молча утешать поцелуями, касаться кожи осторожно, извиняясь за отметины после особенно активных вечеров. Инхо видит его насквозь, знает о его чувствах и испытывает те же в ответ, хоть и не всегда это показывает. Он сдерживается, чтобы не кричать о том, что это взаимно, но знает, что если начнет, то без сомнений сорвет себе голос. Забавно вводить офицера в ступор. Этот секс не про желание одержать верх, пригвоздить его к кровати, показав свою силу. Он про чувства, которые они оба не в силах озвучить. Про то, чтобы быть рядом в одном дыхании, в одном утре, моменте, прикосновении. Инхо входит в него медленно, осторожно. Ладонь лежит на бедре, чтобы офицер не смог сбить темп. Наклоняется к уху, так близко, чтобы дрожь пробирала от его слов. — Ты чертовски красивый, когда смущаешься. Офицер выдыхает с тихим, злым, отчаянным стоном. Он выгибается, будто борется сам с собой, кусает губы до белизны, цепляется за волосы Инхо, за его плечи словно не знает, куда деть руки. Ему нравится. И именно это бесит больше всего. — А ты… куда красивее, когда не открываешь свой рот, — бросает в ответ. Инхо посмеивается куда-то в шею, довольный гад кусает кожу мстительно, но тут же втягивает ее губами, успокаивает языком. Толкается чуть глубже, по прежнему мягко, замедляется каждый раз, когда чувствует, как офицер напрягает бедра сильнее, закрывает глаза и откидывает голову назад. Они сжимают переплетенные пальцы друг друга, целуются медленно, без языка, так мягко, что офицеру становится нечем дышать. Он даже не отвечает сразу: слишком сильный поток ощущений дурманит голову. Инхо скользит свободной рукой вниз, сжимает его член, проводит по головке пальцем, собирая прозрачные капли. Каждый стон офицера заставляет его собственное сердце пропускать удар. Каждую новую дрожь хочется запомнить. Офицер снова отворачивает голову в сторону, брови сведены, губы сжаты в тонкую линию. Гордый до невозможности, он скорее перегрызет себе язык, чем признается, как хорошо ему сейчас. Собственной ладонью обхватывает ладонь Инхо на своем члене, направляет, ускоряя рывки еще чуть чуть. И Инхо поддается. Шепчет тихое «хорошо» на ухо и делает так, как хочет офицер. Ноги обвивают его талию, дыхание обжигает шею, обе руки снова исследуют его тело, пальцы скользят по спине, по пояснице и по бедрам, не готовые остановиться на чем-то одном. Офицер кончает, прижимаясь губами к его плечу. Их стоны смешиваются, когда он сжимается, и особо яркая волна наслаждения проходит по телу Инхо. Теперь и он сам дрожит от напряжения и невыплестнутого желания, но все равно замедляется, давая офицеру передышку, пока он отходит от оргазма. Двигается медленно, но глубоко, так что каждый новый толчок как пытка — слишком много и хорошо, слишком узко и горячо. Офицер отлипает от его плеча, где теперь красуется белесый след от его зубов, берет лицо Инхо в обе ладони, почти бессознательно поглаживая пальцами кожу. Глаза у него темные глубокие, слегка влажные от жара и интенсивности, красивые до невозможности. Инхо ищет там ответ на невысказанный вопрос, но офицер притягивает его к себе, впивается в губы, ведет языком по зубам, переходит к шее почти агрессивно. Целует, кусает, облизывает, то ли злится, то ли благодарит, но Инхо в любом случае нравится. Он мягко давит офицеру на плечо, прижимая его обратно к подушке. Второй рукой стискивает ткань простыни, лишь бы не сорваться. Сам едва не всхлипывает, когда офицер чуть двигает бедрами под ним. — Можно? — спрашивает почти беззвучно. И короткого кивка ему хватает, чтобы прильнуть к губам, опустить руку на бедро, удерживая его на месте и начать двигаться, набирая темп. Он не сдерживает собственных стонов, потому что знает, как офицер любит слушать его голос, как он впитывает каждый звук, ловит каждый вдох. Он закрывает глаза и кусает губы, когда Инхо толкается в чувствительное тело слишком грубо и быстро, ударяется о кожу, оставляя на ней алые пятна, перебирает волосы офицера, целует в челюсть, шепчет что-то малоразборчивое, понятное только им двоим. Инхо кончает, подкручивая бедра. Вгоняет член полностью несколькими короткими толчками, задерживается внутри, пока тело дрожит от наслаждения. А затем падает офицеру на грудь, прижимается ухом к влажной коже и, закрыв глаза, на пару мгновений забывается в ритме его сердца. Когда он поворачивает голову, тот сглатывает под натиском его взгляда, одну руку запускает Инхо в волосы, перебирает пряди почти неловко, будто не знает дозволена ли ему еще и эта роскошь сегодня. Нервно облизывает губы несколько раз. Наверняка убежит курить, как только Инхо отпустит. А Инхо отпускает, поднимается с кровати лениво, удаляется на минуту в ванную, возвращается оттуда уже в белье. Он подбирает с пола форму, натягивает как попало, лишь бы быстрее — нужно успеть вернуться к себе до начала смены, сходить в душ и переодеться в чистое. Не хочется оставлять офицера, но другого выбора все равно нет. За дверью их ждет работа, холодная реальность с ее суровыми условиями. Не жизнь, а игра со строгими правилами, за нарушение которых дисквалификация — смерть. Офицер приподнимается на локтях на кровати, отслеживает траекторию его движения мутным взглядом, кажется, не до конца осознавая происходящее. Если и хочет что-то сказать, то благополучно прикусывает язык, оставляя слова на растерзание собственным тараканам. Уже на выходе Инхо оборачивается, смотрит на электронные часы на тумбочке у кровати, затем на него. — У тебя пятнадцать минут. Не опоздай. И прежде чем выйти слышит, как за спиной офицер с тяжелым вздохом падает обратно на подушку. Сегодня он опоздает. Сегодня ему можно.