Тишина

Послеоперационный разбор прошел в сдержанной, деловой атмосфере. Прайс отметил слаженные действия снайперской пары как ключевой фактор успеха, особенно в условиях срыва первоначального плана. Газ кивнул Гоусту. Соуп позволил себе короткую реплику насчет того, что "призраки сегодня работали в унисон". Рикошет стояла в стороне, прислонившись к стене, её взгляд устремлен в пол. Она не произнесла ни слова, лишь изредка кивала в ответ на прямые вопросы Прайса. Когда собрание закончилось, Гоуст задержался в коридоре, дожидаясь, когда она выйдет. Он видел, как она двинулась в сторону выхода на задний двор базы, в безлюдное место, заставленное старыми контейнерами. Он нашел ее там, стоящей спиной к нему, опершейся ладонями о ржавый металл контейнера. Ее плечи были напряжены, и он слышал её тяжелое, свистящее дыхание даже на расстоянии. Он подошел медленно, давая ей возможность его заметить. Она обернулась, и в её глазах, несмотря на усталость, вспыхнул знакомый холодный огонь. Её поза говорила о готовности к обороне. — Ты держишься? — спросил Гоуст, его голос был нейтральным, без следов жалости. — Держусь, — её ответ прозвучал резко, отрезано. Гоуст сделал паузу, выбирая слова. Он знал, что ступает на минное поле. — То, что произошло там, на позиции... после выстрела. Это повторилось? — Что именно? — Её глаза сузились. — Кашель, — сказал Гоуст, не отводя взгляда. — Это не твое дело, — её голос зазвенел сталью, каждый звук был отточен как лезвие. — Ты выполнил свою работу. Я выполнила свою. На этом всё. — Но это может повлиять на выполнение следующей, — настаивал он, оставаясь спокойным. — Если я знаю природу угрозы, я могу... — Угроза? — Она фыркнула, и в этом звуке слышалась горькая усмешка. — Ты ничего не знаешь. И не хочешь знать. Отстань. Он видел, как её пальцы впились в рукава куртки. Он видел, как ее горло сжалось в болезненном спазме. Он задел триггер. — Рикошет, — произнес он, и в его голосе прозвучала не профессиональная настойчивость, а что-то иное. — Ханахаки. Это слово повисло в воздухе, как выстрел. Она замерла, её глаза расширились от шока и ярости. Краска бросилась ей в лицо, скрытое тканью, а затем так же быстро схлынула, оставив мертвенную бледность. — Что? — её шепот был едва слышен, но полон такой ненависти и боли, что Гоуст почувствовал это физически. — Я знаю, что это такое, — тихо сказал он. В этот момент приступ накрыл её с такой силой, что она не смогла его сдержать. Она резко отвернулась, согнувшись пополам, её тело выгнулось в немой судороге. Она закашлялась — не тихо и сдавленно, как раньше, а с надрывным, удушающим хрипом, полным отчаяния. Её руки судорожно потянулись к балаклаве. Гоуст сделал шаг вперед, но не стал прикасаться к ней. Он просто стоял, наблюдая, его собственное сердце билось часто. Она с силой стащила балаклаву с нижней части лица, обнажив рот и подбородок. Её губы были распухшими, в трещинах, испачканы кровью. Она открыла рот, пытаясь выдохнуть, но вместо воздуха её горло выплеснуло наружу комок влажных, алых лепестков и тонких, извивающихся стеблей. Они падали на землю, смешиваясь с пылью и кровью. Она задыхалась, её легкие отказывались работать, забитые этой ядовитой дрянью. Звуки, которые она издавала, были ужасны — хрип, клокотание, отчаянные попытки протолкнуть воздух через цветочную массу. Гоуст видел это впервые во всех подробностях. Не просто следы, а сам процесс. Это было хуже, чем он мог представить. Не думая, он шагнул к ней, достал из кармана на разгрузке свою флягу с водой. Он открутил крышку и молча протянул её ей. Рикошет, все еще содрогаясь от спазмов, с трудом сфокусировала на нем взгляд. В её глазах, полных слез боли и унижения, читался шок. Она ожидала, что он отвернется. Что он уйдет, испуганный или отвращенный этим зрелищем. Она рассчитывала, что её грубость и этот приступ заставят его отступить. Но он стоял. И протягивал ей воду. Она с силой оттолкнула его руку, фляга упала на землю, вода пролилась темным пятном на замле. — Убирайся! — прохрипела она, её голос был поломанным и хриплым, почти детским в своем отчаянии. — Просто убирайся к чёрту! Он медленно, не делая резких движений, поднял флягу. Его взгляд был твердым и... понимающим. Он снова протянул ей флягу, на этот раз крепче сжимая её, давая ей понять, что не отступит. Она смотрела на него, её грудь тяжело вздымалась, на губах выступили новые капли крови. Дыхание постепенно, с мучениями, возвращалось к ней. Ярость в её глазах стала угасать, сменяясь полной опустошенностью и смущением. Она медленно, почти машинально, взяла флягу. Её пальцы дрожали. Она сделала небольшой глоток, чтобы промыть рот от крови и горького привкуса, и выплюнула воду на землю. Затем еще один, уже чтобы смочить пересохшее горло. Она просто стояла, опустив голову, сжимая в дрожащих пальцах его флягу. Он видел её самое уязвимое, самое постыдное состояние. Он предложил руку помощи. И для нее, привыкшей к полному одиночеству в своей агонии, это было самым шокирующим и непонятным поступком. Приступ отступил, оставив после себя дрожь в коленях и ледяную пустоту внутри. Рикошет, не в силах больше стоять, медленно сползла по ржавому борту контейнера на землю. Она сидела, подтянув колени к груди, положив на них голову. Её плечи все еще вздрагивали в такт редким, прерывистым вздохам. Гоуст наблюдал за ней, не двигаясь с места. Он видел, как её рука, все еще дрожа, полезла в один из многочисленных карманов на разгрузке. Она достала леденец в яркой обертке, быстро развернула его и сунула под балаклаву. Затем, не глядя на него, она потянула ткань балаклавы вниз, скрывая рот и подбородок, возвращая себе привычную маску. Её лицо снова стало безликим, лишь прорезь для глаз выдавала усталость. Она протянула ему его флягу, держа её за ремешок, все так же не поднимая взгляда. Жест был одновременно благодарностью и границей. Я приняла твою помощь, но на этом всё. Гоуст медленно подошел и взял флягу. Его взгляд упал на землю, на те самые алые лепестки и стебли, выплюнутые ею, которые теперь лежали в пыли, постепенно темнея от влаги. Он молча присел на корточки перед этим небольшим свидетельством. Он достал из другого кармана небольшой прочный пакет для образцов, такой же, в который он упаковал первый лепесток. И, не говоря ни слова, с помощью пинцета, он начал аккуратно, методично собирать лепестки и стебли с земли, помещая их внутрь. Это было не действие врача, собирающего биоматериал. Это было не действие ученого, фиксирующего феномен. Это было действие солдата, зачищающего позицию. Рикошет наблюдала за ним из-под опущенных век. Сначала в её взгляде было лишь истощение. Затем появилось недоумение. Она ожидала вопросов, упреков, может быть, молчаливого ухода. Но она не ожидала этого — тихого, практичного жеста. Он просто помогал ей убрать беспорядок, который её болезнь оставила после себя. Когда он закончил и убрал пакет в свой карман, он поднял на неё взгляд. Никаких слов. Никаких объяснений. Просто короткий, едва заметный кивок. Он поднялся, все так же молча, и повернулся, чтобы уйти, давая ей пространство и время. — Гоуст. Он обернулся. Она по-прежнему сидела на земле, прижавшись спиной к контейнеру, её голова была откинута назад, а взгляд устремлен в серое небо. — Спасибо, — прошептала она. — За прикрытие. Гоуст кивнул, принимая это.