Тишина

Дверь закрылась на щеколду, и только тогда она позволила себе облокотиться на нее спиной, ощущая, как бетонная плита холодом проникает сквозь куртку. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу, заставив её пальцы бессильно скользнуть по шершавой поверхности двери. В ушах стоял оглушительный гул — внутренний, рожденный смесью унижения, ярости и чего-то еще, чего она не могла определить. Он видел. Не просто следы, не просто последствия, а сам процесс. Её удушающую, постыдную агонию. Она с силой стянула балаклаву, швырнув её в угол. Комната поплыла перед глазами, и она сглотнула комок в горле, горький от остатков лепестков и крови. Она подошла к раковине и включила воду, плеснула ледяной жидкости в лицо, пытаясь смыть ощущение липкого позора. Вода стекала по её бледной коже, смешиваясь с солеными слезами, которых она не могла сдержать. Она не плакала от боли. Она провела рукой по мокрому лицу, её пальцы наткнулись на шрам над бровью — старый, давно забытый. Потом её взгляд упал на её вещмешок, на ту самую потертую майку, лежавшую сверху. И снова волна стыда накатила на неё. Он знал. Он знал о ханахаки. Как? Откуда? Это не было медицинским диагнозом из армейской карты. Это было что-то из другого мира, из мира мифов и душевных ран. И он произнес это слово так спокойно, так уверенно, будто обсуждал баллистику. Она отвернулась от раковины и медленно опустилась на край койки, уставившись в пустоту перед собой. Её мысли метались, пытаясь осмыслить его действия. Когда она кричала на него, когда отталкивала его руку… он остался. Он просто стоял. Молча. А потом снова протянул ей воду. Это противоречило всей её логике. Люди отдаляются. Так было всегда. Он видел самое худшее, и его реакцией была не паника, а простая, практичная попытка помочь. Фляга с водой. Ничего пафосного. Просто вода. Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Внутри неё бушевала гражданская война. Одна часть, вышколенная годом одиночества, кричала об опасности, требовала отстроить стены ещё выше, избегать его, сделать вид, что ничего не произошло. Другая часть, та самая, что когда-то была Салли, шептала о странном, непривычном чувстве облегчения. Она больше не была одна со своей тайной. Один человек в этом мире теперь знал. И этот человек, вопреки всякому смыслу, не превратился в угрозу. Она легла на койку, повернувшись лицом к стене, и закрыла глаза. Перед ней стоял его образ — высокая, молчаливая фигура в маске, протягивающая флягу. Не охотник. Не врач. Не любопытный. Просто… человек.

***

Несколько месяцев пролетели в монотонном ритме других заданий, на других континентах. Фениксы и ОТГ-141 были раскиданы по разным точкам земного шара. Рикошет, вернувшись в свою привычную среду, попыталась с головой уйти в работу, став для своих еще более молчаливой и отстраненной, если это было возможно. Но тишина между выстрелами стала другой. Раньше она была наполнена только болью и сосредоточением. Теперь в неё вкрадывался странный, непривычный шум — эхо молчаливого присутствия. Эхо фляги с водой, протянутой в тот вечер. Эхо спокойного голоса, произнесшего слово «Ханахаки». Она не признавалась себе в этом, но она скучала по тому краткому ощущению облегчения, по тяжелой, но неодинокой тишине, которую он принес с собой. Её состояние не улучшалось. Приступы были такими же жестокими, просто не было никого, кто мог бы их увидеть. Он не пытался выйти на связь с Фениксами. Он анализировал имеющиеся данные, прокручивая в голове каждую деталь их последнего взаимодействия, но держал всё при себе. Он умел ждать. И вот новый вызов. Захват и уничтожение груза. Прибыв на точку на борту вертолета, они сразу поняли, что ситуация вышла из-под контроля. Вместо запланированной зачистки их встретил хаос активного боя. В эфире стояли крики, перекрывающие друг друга доклады о раненых, треск автоматных очередей и грохот взрывов. Прайс, едва их птица коснулась земли, взял на себя координацию. Группа Альфа в панике отступала от места падения своего сбитого вертолета, неся потери. Приоритеты сменились мгновенно. Прайс отдавал команды, его голос, как всегда, был точкой спокойствия в центре шторма. Газ и Соуп, выпрыгнув из вертолета, сразу же вступили в бой, их слаженные действия создали островок стабильности на левом фланге, куда хлынули отступающие бойцы Альфы. Гоуст занял позицию с обзором на поле боя. Его взгляд, привыкший вычленять главное, сразу же отметил несколько ключевых деталей. Во-первых, снайперский огонь противника, методично выбивающий командиров Альфы. Во-вторых, ответные, но редкие и торопливые выстрелы с возвышенности на правом фланге — это работала Рикошет. И в-третьих, он сразу определил, что по ней ведут огонь как минимум с двух, а то и с трёх точек. Он видел, как после одного-двух её выстрелов пули противника впивались в укрытия вокруг её предполагаемой позиции, вынуждая её перемещаться. Она была как загнанный зверь, и её эффективность была сведена к минимуму. — Снайперское прикрытие Фениксов под угрозой. Не менее двух вражеских стрелков ведут на нее охоту. Прайс, отстреливаясь на ходу, бросил в эфир: — Гоуст, найди их и убери. Дай ей возможность работать. Гоуст уже искал. Его прицел скользил по противоположному склону, выискивая малейший блик, движение, аномалию. Он видел, как один из вражеских снайперов неосторожно сменил позицию, и меткий выстрел Рикошет тут же настиг его. Затем, спустя минуту, он сам засек второго по дульной вспышке и убрал его. На какое-то время воцарилась тишина. Но Гоуст чувствовал — не все так просто. Третий стрелок, не подавал признаков жизни. Он был терпелив, как сама смерть. И тогда это случилось. Гоуст видел в свой мощный прицел, как Рикошет произвела выстрел с новой позиции. И почти в ту же долю секунды он увидел, как бетонный парапет перед ней взрывается осколками от чужой пули, которая прошла в сантиметрах от её головы. Она мгновенно откатилась назад, но следующий выстрел противника был уже точным. Гоуст видел, как её левое плечо резко дернулось назад, откинутое силой удара. Ярко-алая кровь проступила на сером камуфляже куртки. Она даже не вскрикнула. Её тело среагировало быстрее мысли. Игнорируя шок и нарастающую жгучую боль, она инстинктивно вскинула винтовку, её левый глаз на долю секунды поймал траекторию, вспышку вдалеке, и её палец нажал на спуск. Выстрел был почти слепым, на интуиции и ярости. И он достиг цели. Но теперь она была одна, раненая, истекающая кровью, и на поле боя ещё оставались вражеские пехотинцы, которые теперь знали её примерное местоположение. Гоуст действовал без промедления. Его голос прозвучал в эфире, обращаясь напрямую к Прайсу: — Рикошет ранена. Снайперское прикрытие с правого фланга подавлено. Запрашиваю разрешение на эвакуацию. Прайс, не раздумывая, ответил: — Разрешаю. Газ, Соуп, прикройте их. Создайте коридор. Газ и Соуп, услышав это, немедленно изменили дислокацию. Их огонь стал ещё более яростным и точным, отсекая пехоту противника, пытавшуюся подняться на склон к позиции Рикошет. Гоуст уже бежал. Он двигался низко и быстро, используя любое укрытие. Он видел её позицию — чердак полуразрушенного дома. Он ворвался внутрь, поднялся по поврежденной лестнице и нашел её. Она сидела на коленях, прислонившись к стене. Её винтовка лежала рядом, левая рука безвольно свисала, пальцы правой сжимали разгрузку над раной, но кровь сочилась сквозь перчатку. Её дыхание было частым и прерывистым, а глаза были прикованы к входу на чердак. Увидев его, она не выразила удивления. Лишь коротко, с трудом, кивнула. Гоуст не тратил времени на вопросы. Он присел перед ней. Аптечка уже была у него в руках. Он разрезал ножом ткань куртки вокруг раны. Пуля прошла навылет, раздробив ключицу. Ранение было серьёзным, но не смертельным, если быстро остановить кровь. Он наложил давящую повязку, его движения были тверды и уверенны. Она сглотнула стон, когда он туго затянул бинты, её лицо побелело под слоем грязи и пота. — Можешь идти? — его голос был низким и спокойным, каким она его запомнила. Она попыталась встать, опираясь на стену, но её ноги подкосились. Шок и кровопотеря. Гоуст без лишних слов перекинул её невредимую правую руку через свое плечо и поднял её, взяв основную тяжесть на себя. Она была легкой, слишком легкой. Её винтовку он захватил своей свободной рукой. Они двинулись вниз. Соуп и Газ обеспечивали им прикрытие, их голоса в эфире были краткими: — Чисто слева. — Правая сторона зачищена. Выдвигайтесь. Они вышли из дома под прикрытием дымовой завесы, которую отсёк Соуп. Пули свистели вокруг, но ни одна не нашла своей цели. Гоуст почти нес её, её ноги лишь мельком касались земли. Она была в сознании, её зубы были стиснуты, а взгляд, полный ярости и унижения от своей беспомощности, был устремлен прямо перед собой. Когда они достигли укрытия, где уже оказывали помощь другим раненым, Гоуст осторожно посадил её на землю, прислонив к броне транспортера. Медик из Фениксов тут же взял её под опеку. Он вернул ей её винтовку, поставив рядом. Их взгляды встретились. Была сложная смесь из боли, благодарности и того самого молчаливого понимания, которое родилось между ними несколько месяцев назад. Она коротко кивнула. Ещё одно безмолвное «спасибо». Гоуст ответил тем же. Затем развернулся и пошел назад к Прайсу, чтобы доложить и продолжить бой. Что-то снова изменилось. Бой постепенно стих. С прибытием ОТГ-141 и грамотными действиями Прайса, инициатива была перехвачена. Оставшиеся силы противника были подавлены. Груз, ради которого все затевалось, был благополучно уничтожен подрывниками из группы Альфа. Наступила тяжелая, гнетущая тишина, знакомая всем после боя, нарушаемая лишь треском огня, приглушенными стонами раненых и отрывистыми командами медиков. Прайс координировал эвакуацию, его лицо было суровым. Газ и Соуп, покрытые пылью и потом, помогали загружать раненых в транспорт, их шутки смолкли. Гоуст оставался на периметре, обеспечивая прикрытие на случай контратаки. Его взгляд время от времени возвращался к импровизированному медпункту, развернутому у бронетранспортера. Он видел, как медик ввел Рикошет обезболивающее и теперь накладывал на её плечо временную шину. Она сидела, откинув голову на броню, глаза были закрыты, но по напряженным мышцам челюсти было видно, что она в сознании и боль ещё не отпустила. Когда последнего раненого погрузили, Прайс подошел к Гоусту. — Чисто. Садись, едем. Гоуст кивнул и направился к вертолету. По пути он прошел мимо бронетранспортера. Рикошет открыла глаза. Их взгляды встретились на мгновение — короткий, безмолвный обмен, в котором было все: доклад о выполнении своей части работы, признание помощи, тяжесть пережитого. Никаких слов. Ни кивков. Просто взгляд. Затем она снова закрыла глаза, погрузившись в борьбу с болью и последствиями шока. Вертолет ОТГ-141 поднялся в воздух. В салоне было тихо. Газ смотрел в иллюминатор на уходящую вниз землю. Соуп чистил свой пистолет. Прайс сидел с закрытыми глазами, но Гоуст знал — он не спал, а анализировал произошедшее. Через некоторое время Прайс открыл глаза и посмотрел на Гоуста: — Ты её вытащил. Вовремя. Гоуст медленно кивнул, глядя на свои руки, в суставах которых все ещё застыло напряжение боя. — Она сама сняла трёх. Четвертого успела добить уже будучи раненой. Профессионал. В его голосе не было ни восхищения, ни жалости. Только констатация факта, но для тех, кто его знал, это была форма похвалы. — Ну, по крайней мере, твоя тень ещё жива. — Газ перевел взгляд с иллюминатора на Гоуста. — А то пришлось бы искать новую. В его словах сквозило некое грубое, но искреннее одобрение. Они все понимали, что на поле боя товарища бросать нельзя, даже если этот товарищ из другого подразделения и немного не в себе. — Снайпер противника был хорош. Попасть в неё на такой дистанции, пока она в движении... — Соуп щелкнул затвором, вкладывая магазин в пистолет. — Не хотел бы я встретить его снова. Прайс хмыкнул, доставая сигару, но не закуривая: — Не встретишь. Она его достала. Вертолет летел дальше. Гоуст откинул голову на стенку, притворяясь, что спит. Он снова видел её раненое плечо, её сжатые от боли зубы и тот взгляд — полный ярости и воли к жизни. Он думал о цветах, растущих внутри неё, о том, что медленно её убивает. Физическая рана на её плече была ничем по сравнению с той, которую она носила в себе. Он видел бойца. Он хотел понять, что за сила заставляет её продолжать борьбу. Слишком много осталось несказанного и непонятого.