Тишина

Они закончили тренировку и направились в столовую. Завтрак прошел в привычном для них обоих молчание. Та откровенность в тире висела в воздухе между ними ощутимым грузом. Гоуст чувствовал её боль как собственную. Каждое её слово о предательстве, о вынужденном выстреле, отзывалось в нём глухой, ноющей раной. Он представлял её, возможно ещё совсем юную и зелёную, вынужденную убить человека, в которого была влюблена, и чьё предательство разрушило не только ее доверие, но и её веру в саму себя. Эта боль была настолько острой и чужой, и одновременно такой понятной, что его собственное горло сжалось в знакомом, удушающем спазме. Он вышел из столовой, направляясь в уединенный уголок ангара, где хранились ящики с запасными частями. Прижавшись спиной к холодному металлу контейнера, он подавил подкатывающий кашель, его тело содрогнулось в немой судороге. Была агония сочувствия, что прорывалась через слои многих лет самоконтроля, сквозь кости, мыщцы и броню. Он чувствовал, как колючие лепестки чертополоха поднимаются по его пищеводу, цепляясь за слизистую, неся с собой невысказанную боль и ясность. Он наклонился, вытирая рот тыльной стороной перчатки, и быстрым, отработанным движением поднял с пола маленький, скомканный белый цветок с острыми шипами. Он собирался сунуть его в карман на разгрузке, чтобы утилизировать позже. И в этот момент он поднял взгляд. Салли стояла в десяти шагах от него, в проеме между контейнерами. Она не ушла в казармы, а пошла за ним. Возможно, почувствовав его напряжение. Возможно, желая что-то сказать. Теперь она стояла недвижимо, её глаза были прикованы к его руке, зажатой в кулак, из которого торчал знакомый ей по собственному опыту бледный, колючий кончик. Время замерло. Гоуст видел, как волна эмоций прокатилась по ее лицу. Сначала шок — широко раскрытые глаза, легкий ступор. Затем отрицание — быстрое моргание, как будто она пыталась стереть увиденное. Потом признание — ее взгляд метнулся с его кулака на его лицо, и в её глазах вспыхнуло дикое, паническое понимание. Ханахаки. У него. Затем накатила буря. Глубокая, экзистенциальная тревога. Если он болен... Тогда её исповедь, её слезы, её боль — всё это стало не просто откровением, а дополнительным грузом, который она взвалила на его плечи. Она почувствовала острое, жгучее чувство вины. И сквозь него — укол чего-то острого и неприятного. Она смотрела на него, и последние иллюзии рухнули. Между ними не было разделения на сильного и слабого. Не было спасителя и жертвы. Они были двумя ранеными солдатами в одной окопной яме, обреченными на одну и ту же болезнь, на одну и ту же судьбу медленного угасания. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова. Их взгляды встретились. Никаких вопросов. Они не будут говорить об этом. Они не будут пытаться лечить друг друга. Они просто будут знать. Они будут стоять рядом, не скрывая полностью свою боль, а просто принимая её как часть друг друга. Они будут делить не только тишину между выстрелами, но и тишину между приступами удушья. Гоуст медленно разжал кулак и убрал цветок в карман. Он кивнул. Всего раз. Она ответила тем же. Затем она развернулась и ушла, оставив его одного. Его молчаливая любовь к ней, как ни парадоксально, нашла самый горький и самый прочный отклик, на который только могла надеяться — взаимность в обреченности.