Тишина

Следующее утро было прохладным и тихим. База SAS только начинала просыпаться. Салли провела свой утренний ритуал: заварила крепкий пуэр в своей комнате, вдыхая его глубокий, земляной аромат. Тёплый напиток мягко обволакивал её раздраженное горло, на несколько драгоценных часов снимая постоянное першение и ослабляя позывы к кашлю. Он не лечил болезнь, но давал передышку, и она ценила эти короткие моменты почти нормальной жизни. Она надела свои тактические штаны и, после мгновения колебания, темно-серую облегающую безрукавку с высоким воротником-стойкой. Материал был плотным и эластичным, не сковывающим движений. Она поймала своё отражение в зеркале. Её кожа, обычно мертвенно-бледная, приобрела слабый, но заметный розоватый подтон за месяцы реабилитации и относительного покоя. Это маленькое изменение позволило ей сегодня надеть что-то открытое, зная, что на стрельбище в такой ранний час никого не будет. Она позволила себе этот маленький акт нормальности, проверяя границы своей старой жизни. Однако синяки под глазами, хотя и посветлели, всё ещё лежали темными пятнами, а заеды в уголках губ и мелкие ранки от вечного контакта с ядовитыми лепестками не заживали, напоминая о постоянной внутренней войне. Она взяла свою снайперскую винтовку в чехле и направилась на стрельбище. Балаклава лежала в кармане, но она не надела её. Раннее солнце било, освещая пустое пространство. Воздух пахл порохом и маслом. Она заняла свою привычную точку, разложила винтовку, настроила оптику. Привычные действия успокаивали. Она сделала несколько пробных выстрелов по дальней мишени, внося поправки. Её плечо отзывалось слабой, глухой болью, но это была знакомая, управляемая боль. Она могла с ней работать. Она погрузилась в ритм. Выстрел. Перезарядка. Проверка попадания. Выстрел. Мир сузился до перекрестия прицела и ровного биения её собственного сердца. На несколько минут внутренние демоны отступили, уступив место чистой концентрации. Она не услышала шагов, но почувствовала чьё-то присутствие. Она медленно опустила винтовку и обернулась. В дверях тира стоял Гоуст. Он был в своем полном камуфляже, но маска была спущена на шею, а очки подняты на лоб. Впервые она видела его лицо. Сильная, со шрамом на подбородке челюсть, тонкие, плотно сжатые губы. Он смотрел на неё, и его взгляд, обычно скрытый стеклами, был прямым и внимательным. Они замерли, глядя друг на друга. Она не ожидала его. Не ожидала, что кто-то нарушит её уединение, и уж тем более не он, и не в таком виде. Он первым нарушил молчание, его голос прозвучал чуть глубже без приглушающей ткани маски. — Продолжай. Не мешаю. Он не стал подходить ближе. Он занял стойку в другом конце тира, спиной к стене, и просто наблюдал. Он не достал своего оружия. Он просто стоял. Салли почувствовала, как по её спине пробежала смесь раздражения и чего-то ещё, тревожного и теплого. Её уединение было нарушено. Её маленький островок нормальности, где она позволяла себе не прятать лицо, был захвачен. Но захватчик был им. Она медленно, давая ему время отвернуться, если он захочет, снова повернулась к мишени. Она снова прильнула к прицелу, однако её концентрация была нарушена. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на открытых плечах. Это заставляло её кожу покрываться мурашками, но это также... успокаивало. Он видел её. С её бледной кожей, синяками под глазами и шрамами на губах. Она сделала выстрел. Пуля легла точно в центр мишени. Затем ещё одну. И ещё. Её дыхание было ровным. Последний выстрел прозвучал в тишине, и эхо от него медленно растаяло в воздухе. Она опустила винтовку, почувствовав легкое дрожание в левой руке — отзвук травмы. Она повернулась к Гоусту. Он всё так же стоял у стены, наблюдая. — Нам нужно тренироваться, — сказала она, её голос прозвучал ровно, без ожидания отказа. — Пока есть время. Чтобы не притираться заново в следующий раз. Гоуст медленно кивнул. Он подошел к соседней стойке и достал свою винтовку. Они начали отрабатывать стандартные упражнения для снайперской пары. Смена позиций, обмен оружием, стрельба по быстро появляющимся целям, синхронное дыхание, бессловесное целеуказание и отработка выхода с позиций. Он видел, куда она смотрит, и занимал противоположный угол. Она чувствовала, когда он готовится к выстрелу, и обеспечивала ему прикрытие. После часа интенсивной работы они сделали перерыв. Салли прислонилась к стойке. Её дыхание было ровным, но в глазах стояла привычная тяжесть. Гоуст смотрел на неё, и его собственное горло сжалось в ответ на боль, которую он в ней видел. Он знал, что должен спросить. Рискнуть разрушить хрупкое равновесие. — Он был солдатом? — спросил Гоуст тихо. Его голос был низким и лишенным какого-либо осуждения. Простой вопрос. Констатация. Салли замерла. Она смотрела на стену, усеянную пулевыми отверстиями, но видела не их. Она видела другое лицо. Улыбку, которую теперь ненавидела и по которой скучала одновременно. — Да, — её ответ был коротким. — Мой напарник. Гоуст молчал, давая ей время. Он понимал. Снайперская пара — это не просто два человека. Это почти одно существо. Доверие между ними должно быть абсолютным. — Он был хорош, — продолжила она, и в её голосе впервые прозвучала не хрипота, а что-то сломанное. — Лучший из тех, кого я знала. Все его любили. Все ему верили. Она замолчала, сжимая пальцами край стойки так, что костяшки побелели. — Он сорвал миссию. Намеренно. Один выстрел... и всё пошло к чёрту. Она не смотрела на Гоуста. — Он был своим. И он оказался врагом. Со всеми документами, со всеми доказательствами. — Её голос дрогнул. — Я... я сама его застрелила. Она резко выдохнула, и этот выдох превратился в сдавленный, горловой звук, полный отчаяния и ярости. — И теперь... теперь я не могу поверить. Мой мозг говорит "да". Все улики говорят "да". Но здесь... — Она с силой ткнула себя кулаком в грудь. — Здесь он все тот же улыбчивый парень, который делился со мной шоколадом в палатке. И я... я убила его. Она замолчала. Она выдала ему всю суть, не назвав ни одного имени. Но для Гоуста, с его доступом к информации, этого было более чем достаточно. Предательство второго номера. Проваленная миссия. Ликвидация своего же напарника. История была ясна, как стекло. И невыносимо горька. Он подошел ближе, но не прикасался к ней. Он просто стоял рядом, разделяя с ней тяжесть этого молчания. Он понимал теперь природу её ханахаки с ужасающей ясностью. — Ты выполнила свой долг, — наконец сказал он, и его слова прозвучали не как утешение, а как приговор. Жестокий, но единственно верный. — Солдат должен сделать выбор. Между долгом и чувством. Ты выбрала долг. Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Какой в этом смысл, если этот выбор тебя медленно убивает? Гоуст смотрел на неё, и в его собственном горле встал колючий ком. Он чувствовал её боль так остро, как будто это была его собственная. Потому что теперь это отчасти было правдой. — Смысл в том, что ты жива, — ответил он тихо. — И ты все еще сражаешься. Иногда это единственный смысл, который у нас есть. Она отвернулась, снова надевая маску безразличия, но теперь он видел трещины на ней. Он видел ту самую Салли, которую она пыталась похоронить под алыми лепестками и под грохотом выстрелов. И он знал, что его собственная, тихая болезнь была ничем иным, как отражением её боли. Он влюбился в тень, в раненого солдата, чье сердце навсегда принадлежало призраку предателя. И это знание было горше любых колючек чертополоха.