Тишина

Возвращение на базу «Фениксов» прошло в привычном режиме: доклад, сдача снаряжения, медицинский осмотр. Врач, проверяя её плечо, отметил хорошие результаты реабилитации. Салли кивала, давая односложные ответы. Она чувствовала себя обманщицей. Врач смотрел на внешнюю рану, заживающую по всем правилам, и не подозревал о внутренней катастрофе, которая, возможно, только что разрешилась. В своей комнате она наконец осталась наедине с собой. Первым делом она подошла к зеркалу. Её лицо было бледным и уставшим, но она смотрела не на синяки под глазами. Она делала глубокие, пробные вдохи, наполняя легкие до предела, и прислушивалась. Ни хрипа. Ни спазма. Ни знакомого, колючего сопротивления глубоко в груди. Только чистый, беспрепятственный поток воздуха. Это ощущение было настолько новым и ошеломляющим, что у неё закружилась голова. Она запретила себе надеяться. Слишком много раз разочарование жгло изнутри. Но факт был налицо: она дышала. Свободно. Затем ее мысли неизбежно обратились к нему. К Гоусту. Волна острого, почти физического чувства вины накатила на неё, заставив сжаться её новообретенное, свободное от цветов сердце. Он был там, в тот момент, когда стена её отрицания дала трещину. Его молчаливое присутствие, его собственная, такая же болезнь, заставили её посмотреть правде в глаза. Он помог ей, сам того не зная, вытащить этот ядовитый корень, который отравлял её. А что теперь с ним? Где он? Страдает ли он все так же, подавляя приступы где-то в темном углу на другой стороне света, пока она наслаждается этой странной, пугающей свободой? Она не пыталась узнать о нём. Не писала запросов, не рылась в отчетах. Их мир был устроен иначе. Личное оставалось личным, а служебные каналы для этого не предназначались. Но это незнание стало новой формой пытки. Она чувствовала на себе груз долга. Не официального, а глубоко личного. Он, сам того не ведая, дал ей ключ к освобождению. Теперь она должна была найти способ помочь ему. Но как? Она легла на койку, уставившись в потолок. Она была свободна от призрака, который мучил. Но эта свобода пришла с ценой — осознанием чужой, разделённой боли. И с тихим, настойчивым вопросом: что она будет делать с этой свободой теперь? Она не знала ответов.