Останься

Ванила открыл глаза , чувствуя инородное тепло рядом . Шадоу спал , совсем расслаблено , совсем спокойно! Древний с заботой погладил того по волосам , далее рука перешла на изгиб шеи и ключицы. Как же он прекрасен! Ванила восхищённо, не отрываясь смотрел на застывшее от сна лицо , на всю верхнюю часть тела что не была прикрыта одеялом . Утренний свет мягко касается его лица, и он смотрит на спящего так, будто записывает каждый штрих: линию губ, изящный изгиб ресниц, мельчайшую тень на щеке. Взгляд полный тихого восхищения - без претензий, без требований, только признание и благоговение. Он слушает, как ровно дышит тот, кто ему дороже всего, и в этих ровных паузах слышит собственную готовность охранять спокойствие, не нарушать момент. Желание не разбудить - почти молитва: оставить эту картину нетронутой как можно дольше. Его улыбка тихая, почти беззвучная, такая, что от неё расплывается всё лицо. . Пальцы сами тянутся, чтобы снова коснуться безвредно - провести по верхней части руки, ощутить холодное тепло его тела. Это прикосновение не требует продолжения, оно лишь подтверждает реальность, закрепляет связь. Мысли текут мягко: воспоминание о вчерашнем , о страхе , о желании , о неуверенности и страсти. Вспоминает свое обнаженное тело , под пристальным взором зверя , его зубы на шее. Тянется рукой , гладит место укусов - под пальцами расстилается приятная боль. Он представляет следующий совместный день, и в этом будущем нет громких обещаний - только желание быть рядом, быть опорой, быть свидетелем обычных мелочей. Ванила смотрит так долго, пока не срабатывает рефлекторное желание - поцеловать лоб спящего, тихо, как будто благодарит за доверие, и закрыть глаза, чтобы удержать в памяти эту картину. Это мгновение - не только сексуальное послесловие, а целая молитва любви, выраженная в молчаливом восхищении и бесконечной нежности. - Хватит. Шадоу приподнимается на локтях , сонно и сердито глядя на растерявшегося Ванилу . - Прости , я думал ты спишь. - Пользовался моей беспомощностью что бы удовлетворять свои сексуальные девиации? Кошмар , Нилли , не думал что ты на такое способен. Тот виновато отводит взгляд . Зверю и спросонья заметно что тот хочет что то сказать или сделать - древний мнет в руках краешек одеяла , задумчиво пялась то в пустоту , то на Милка. Набравшись наконец решимости тот набрал в лёгкие воздуха: -Шадоу... Так ты останешься? Зверь ничего не ответил , поворачиваясь к нему спиной. - Шадоу...- древний нежно обнял того со спины . Хотелось кричать "не уходи , не оставляй меня". Шадоу не был дураком, чувствуя всю ту тошнотворную нежность , что исходила от древнего, но видят ведьмы , ничего не мог с собой поделать . Не ответить на нежность , не уж тем более самому проявить ее. Не умел .Оставалось только лежать , слушая тихое дыхание древнего: - Ты других слов что ли не знаешь? - как был зверь ядовитой колючкой , такой ядовитой колючкой и остался. Но увы и ах , слишком поздно было что то менять или пытаться исправить - Ванила впитал в себя так много токсина, что тот успел просочится глубоко внутрь , в самое сердце , а то и дальше . И даже если сделать ему кровопускание, избавится от всей отравленной крови и залить новую, чистую - ничего не поменяется. Чистота будет раз за разом исчезать , вновь и вновь отравлять его душу , пока тот заживо не сгниет от невыносимой душевной тоски по источнику яда. Это как дыхание, без которого мир немыслим, и одновременно удушье, которое лишает воли. Ванила молча прижался ближе, не зная что ответить . Молчание в комнате стало оглушительным, тяжёлым, пропитанным жгучей болью и горечью наступающего дня. Его сердце, что мгновение назад готово было вырваться наружу, теперь сжалось в ледяной комок, понимая, что его безумная любовь разбилась о холодную стену, возведённую между ними с приходом этого безжалостного утра. Но мысль о том, чтобы просто отпустить, оказалась невыносимой. Это было отчаяние, глубже которого, казалось, нет ничего. Отчаяние, что грызло его нутро, раздирая на части все, что держало его в реальности. Он не мог дышать, не мог позволить этому случиться. Он обнял сильнее , прижавшись к холодному телу, пытаясь вновь стать единым целым, раствориться в нем. Лицо его уткнулось в изгиб шеи, в горячую, знакомую кожу, где еще оставался сладкий запах прошедшей ночи, и в этом аромате была последняя надежда. Его объятия были нежны, но в то же время отчаянно цепки, как утопающий цепляется за последний шанс: - Ты обещал... Голос его прерывался, ломался, а сам он сильнее прижимался, втягивая его запах, словно пытаясь вдохнуть его всего, удержать в себе. - Я же сказал , я... я сделаю что угодно... а ты...только останься... В ответ на это зверь лишь раздраженно дернул плечом, пытаясь высвободиться из хватки, оставляя древнего с пустотой в руках . В ответ на эту отчаянную, интимную мольбу, он лишь отрывисто и резко произнес, даже не повернув головы: - А ты глупец , раз на слово решил поверить зверю обмана! Ужасный глупец, тупой идиот , безвольный , сентиментальный...- Шадоу от злости воздуха в груди не хватало . И так каждый раз как он видел смазливое личико древнего . Крайне неудобная особенность ! Он замер и недовольно буркнул - Если бы я хотел уйти , то я давно бы это сделал. Но как видишь я все ещё здесь, и - тон сменился на более мягкий - Нилли , я... Тут же он одернул себя со злостью , не давая заветным словам родиться на свет . Да был ли в смысл в этих глупых словах? Ванила все понял и без них . Сердце остановилось на секунду , а затем забилось в сотню раз быстрее обычного : - Я...- от радости он забыл как дышать - я тоже , Шадоу , я тоже! - искрился он от восторга , спеша до смерти расцеловать милое лицо его зверя. Тот сопротивлялся для приличия , для вида , но с каждой секундой актерские способности таяли словно лёд под солнцем : - Да отвянь ты от меня уже , приклеился как банный лист! Древний улыбается , смеётся, кажется ещё чуть чуть и он начнет светиться . Вот дурак - думал в такие моменты Милк , но все равно в груди что то предательски сжималось. Ванила оказался ужасно прилипчивым , что с виду не особо контактному зверю вполне нравилось. Оба были ужасно тактильно голодны , и нет, Шадоу не не хотел прикосновений, он не хотел показывать что они были нужны ему , что он нуждался в подобном . Но сейчас тот уже не может упасть ниже плинтуса, прошлую ночь все равно ничего не переплюнет, так почему бы не сдаться в плен нежности этого ванильного дурака ? Как же хочется коснуться его везде , где можно и нельзя , и ласково и грубо , как же хочется прикосновений! Стена недоверия даёт трещину , и от этого Милку было страшно . Ванила скользил ладонями по спине, обводил контуры плеча, осторожно оставлял невесомые поцелуи .Милк уже не сопротивлялся , просто лежал неподвижно, напряжённо, словно мраморная статуя, которая всеми силами пыталась сохранить холод. Он не отвечал на поцелуи, не возвращал объятия. Его молчание было громким, но внутренне он впитывал каждое прикосновение. Он чувствовал, как медленно тает его защита, как под напором этой нежности его мышцы начинают расслабляться. Ласки продолжались: рука скользнула вниз, задержалась на талии, затем вернулась, чтобы переплести пальцы. Это было слишком, слишком! И зверь начал потихоньку сдаваться .Сначала ведь он просто позволил себя обнимать. Потом, почти незаметно, его голова чуть-чуть наклонилась, чтобы принять поцелуй в макушку. И наконец, не выдержав, он сделал то, что пытался скрыть: его рука, до этого лежавшая безвольно, поднялась и обхватила запястье того, кто его ласкал, прижимая эту руку сильнее к себе. В этот момент его тело дрогнуло, и он, наконец, подался вперёд, уткнувшись лбом в плечо. Он перестал сопротивляться, позволяя голоду взять своё, и прильнул к источнику тепла , жадно, всем своим существом, возвращая нежность, которую так долго сдерживал. Ванила прижал зверя к себе крепче, но нежно, словно боясь спугнуть эту новообретенную взаимность. Его рука скользнула по спине, успокаивая и подтверждая: я здесь, я чувствую. Милк , испуганный, подавшийся вперёд, дышал прерывисто. В его теле боролись две силы: привычный страх близости и жгучее, нарастающее желание. Каждое прикосновение было для него шагом в неизведанное, но он продолжал. Он поднял голову и, впервые за это утро, сам потянулся к губам Ванилы. Поцелуй был неуверенным, но глубоким, отчаянным. Нет больше места для показной гордости или демонстрации острых когтей. Ласки стали общими, переплетёнными. Пальцы Ванилы, полные торжества и обожания, начали исследовать кожу шута, оглаживая рёбра, бока, чувствуя, как под его прикосновениями дрожит и напрягается тело. Тот, преодолевая внутренний барьер, отвечал тем же. Его руки, до этого скованные, теперь смело скользили по плечам, по шее, зарываясь в волосы. Он делал это неловко, словно этой ночью между ними ничего ни происходило , но с такой искренностью, что это было невыносимо прекрасно. Он чувствовал, как страх отступает перед волной тепла, которую он сам же и вызвал. Интимная нежность расцветала медленно: поцелуи становились влажными, дыхание - общим. Они двигались синхронно, не отрываясь друг от друга, их тела прижимались всё плотнее, и каждое касание было подтверждением: мы вместе, и это безопасно . Зверь, несмотря на остатки тревоги, полностью отдался этому моменту, позволяя себе быть любимым и желаемым, отвечая на этот тактильный голод с той же, давно сдерживаемой силой. Холодные пальцы скользнули под лёгкое ночное платье Ванилы, словно вспоминая. Древний отстранился от мокрого поцелуя , тяжело дыша : - Ты хочешь?... Шут тихо , восхищённо выдыхает когда Ванила оказывается на нем сверху . Тот медленно, грациозно избавляется от своей белоснежной одежды, так же грациозно откидывая ее на край кровати . Взору вновь открывается худощавое тело , шея и ключицы были покрыты частоколом укусов в перемешку с поцелуями. Милк приподнимается на локтях , но тут же древний укладывает его обратно . Слегка дрожащие от предвкушения пальцы Ванилы расстегивают пуговицы на темно-синей пижамной рубашке зверя , и глядя на это Шадоу не может удержаться от глупой ,нервной улыбки . Его святое напоминание о собственных грехах и собственной неудаче сейчас снимает с него остатки одежды , что бы вновь отдаться без остатка. Его святой укор заправляет прядь пшеничных волос за ухо , и невинно улыбаясь вновь садится на его бедра . В мягком, приглушенном свете, что просачивался сквозь занавески, комната дышала теплом и легким ароматом их тел, ещё хранящих прикосновения минувшей ночи. Древний - воплощение желания, принял в себя Милка , руки того обвились вокруг бедер Пьюра , держа крепко, даже чересчур . Ванила откидывает голову назад и тихо , блаженно стонет от всех этих переизбытков приятных ощущений , останавливаться на секунду , и начинает осторожно двигаться в неспешном темпе. Сначала движение было робким, лишь легкое покачивание, медленное, вопрошающее. Ванила , с волосами, падающими на лоб, и дыханием, что уже давно сбилось, склонился над зверем , взгляды терялись друг в друге. В глазах древнего плескалась дикая, но нежная страсть, перемешанная с той самой боязнью, что еще недавно терзала его. Но сейчас, в этом ритме, в этой близости, страх растворялся, уступая место чистому, обжигающему желанию. Он начал двигаться увереннее, его бедра плавно описывали круги, каждый раз находя новую глубину, новое касание, которое отзывалось эхом по всему телу Милка. Пьюр стонал , кусая губы и так сладко улыбаясь своей половинке, тот в свою очередь, принимал его полностью, его тело отзывалось на каждый импульс древнего, его внутреннее эхо усиливало ощущения, унося их обоих куда-то далеко за пределы комнаты, за пределы времени. Для опоры он положил руки на грудь Шадоу , оглаживая выпирающие ключицы.Самому зверю с каждой секундой становилось все труднее сдерживать в себе все эмоции что копились в нем последние недели ,и поэтому он несмело , без былой показной уверенности прикрывает глаза и позволяет себе быть шумным . Милк лежал под ним, мир сузился до горячего, пульсирующего пространства между их телами. Он смотрел вверх, на лицо древнего ,что склонилось над ним. Волосы упали на лоб, влажный блеск в глазах, то нежный, почти умоляющий, то дикий, горящий. И именно в этом контрасте он терял себя. Этот мальчик, что ночью что дрожал в его объятиях от страха, что так хрупко шептал о своей боязни, сейчас был самим воплощением страсти. Его движения, сначала нежные, неуверенные, теперь стали завораживающими, ритмичными, обжигающими, невинные всхлипы быстро сменились тягучими , сладкими стонами, от которых низ живота буквально сводило .Он был одновременно самой милой, самой беззащитной и самой беспощадно сексуальной сущностью, которую зверь когда-либо встречал. Завораживает безумно. Древний прижимался , то поднимаясь, то вновь опускаясь, его спина выгибалась, словно стремясь обнять весь мир. Руки Милка скользили по его спине, по линии позвоночника, затем крепко обхватывали бедра , направляя, поддерживая, безмолвно говоря как будет приятнее обоим. Почувствав что силы вот вот иссякнут , зверь притягивает Ванилу к себе , затягивая в поцелуй . Они кончают одновременно, стонут в поцелуй ,руками притягивая друг друга как можно ближе . Конец ощущается особенно ярко , ведь они чувствуют не только самих себя , но и свою вторую половинку. Огонек страсти в глазах древнего меркнет , и он без сил позволяет себе обмякнуть, лёжа прямо на звере. Тот скидывает его на бок , смотрит секунду , словно раздумывая и заключает в объятия . Ванила ласково целует его в щеку , в уголок губ : - Я люблю тебя... Люблю. Люблю. ... Шадоу со вздохом просыпается , испуганно подскакивая на кровати и сжимая в руках одеяло . Ему снова сниться Ванила . Ему снова сниться то , чему не суждено сбыться. В конечном счёте он не смог переступить через самого себя , не нашел сил изменить , исправить себя . Он слишком боялся снова оказаться уязвимым , незащищённым . В конце концов он ни к чему не стремился и ничего не достиг . Ему суждено вечность быть одному , вечно пытаться доказать что то. Вечно представлять в собственной голове сценарии того , как все могло быть . Он не мог удерживать себя от фантазий - как Ванила безумно любит его , как сам Милк больше не боится подпускать его слишком близко, как они проводят вместе каждый день. Видимо, его искалеченный разум так и не смог смириться с одиночеством , и поэтому стал посылать посылать подобные сновидения - где все хорошо , нет страха и переживаний. Ложь нужна была ему не для того что бы сеять страдания и портить жизнь другим . Ложь всегда нужна была ему лишь для того , что бы представлять . Представлять себя нужным и любимым . Представлять как он справляется со всем, никого не подводит. Представлять что есть кто то , кому он действительно нужен. Кто то, кто не обманет и не предаст . Кто то , кто будет любить его.