Эхо с помехами: Вечное эхо

Это началось где-то на двадцать восьмой неделе. Гормоны дали сбой, о котором их никто не предупреждал. Только что она дремала на диване и смотрела «Эйфорию», а в следующее мгновение уже сидела верхом у него на коленях, впиваясь ногтями в его плечи, прижавшись горячими и отчаянными губами к его губам. - Билли... - Заткнись, - прорычала она, уже стаскивая с него рубашку через голову. - Ты нужен мне. Сейчас. Они не добрались до спальни. Она прижала его спиной к перегородке и забралась сверху, как будто он принадлежал ей — что, честно говоря, не без доли истины. Теперь ее живот был заметно округлым, кожа подтянутой и блестящей. Руки Алекса, всегда осторожные, зависли в воздухе, пока она не схватила его за запястья и не положила их именно туда, куда хотела. - Перестань обращаться со мной, как с фарфоровой статуэткой, - выдохнула она, надавливая на него с такой силой, что он застонал. - Трахни меня так, как будто ты этого хочешь больше всего. Он перевернул ее на спину — осторожно, как всегда, остерегаясь ударов, — закинул ее ноги себе на плечи и зарылся лицом между ее бедер, пока она не начала выкрикивать его имя, зарываясь пальцами в его волосы. Когда он, наконец, вошел в нее, это было грубо, глубоко и идеально, ее ногти впились в его спину, его рука вцепилась в ее волосы, потянув ровно настолько, чтобы заставить ее выгнуться. - Сильнее, - потребовала она срывающимся голосом. — Боже, Алекс, сильнее... Он дал ей все. Диван заскрипел под ними, изголовье кровати вдалеке стукнулось о стену, когда они, в конце концов, поднялись на пик. Она кончила дважды, чувствуя его пальцы на своем клиторе и его зубы на своей шее, а затем еще раз, когда он наклонил ее над кухонным столом в четыре часа утра, потому что она проснулась мокрая и изнывающая от боли и не принимала отказа. Целую неделю они трахались на каждой поверхности в своем доме. Медленно и грязно, в душе, прижав ладони к кафелю, пока он брал ее сзади, вода барабанила по ее спине. Быстро и отчаянно в студии, когда она прервала сеанс микширования, одетая только в один из его фланелевых костюмов и порочно ухмыляясь. На полу детской в 2 часа ночи, в окружении наполовину собранных деталей кроватки, она медленно и глубоко седлала его, а по ее щекам катились слезы, потому что всего этого было слишком много и в то же время недостаточно. - Я люблю тебя, - словно молитву, шептал он, уткнувшись в ее кожу. - Я чертовски сильно люблю тебя.