Крылья в пепле 2: Ожившая надежда.

Ей приходилось учить его — не потому что хотела, а потому что никто другой не мог выдержать эту абсурдную роль: наставлять наследника того, кого она потеряла. Первый урок оказался мучительнее любой раны. Авель стоял посреди тренировочного зала, будто случайно забрёл туда. Крылья прижаты, плечи опущены, пальцы нервно перебирают кромку перевязи. Перед ним лежал меч — не легендарный, не священный, обычный тренировочный клинок, который любой боец поднял бы без колебаний. Но для Авеля он выглядел как реликвия, которой он боится дотронуться. — Возьми, — сказала Лют. Её голос прозвучал резче, чем она хотела, но иначе не получалось. Ей нужно было ощущать дистанцию, иначе она бы сорвалась. Он медленно наклонился, пальцы дрогнули в сантиметре от рукояти, и только после долгого вдоха он коснулся металла. Он поднял меч — нет, попытался. Клинок повело в сторону, словно он был тяжелее ожидаемого, и Авель издал тихий, неловкий звук, будто извинялся за то, что слаб. Лют стиснула зубы. Он был слишком мягким. Слишком неготовым. Слишком… живым. Не тем, кого мир ждал. — Держи крепче, — она подошла ближе, взяла его руку и помогла обхватить рукоять. — Если ты не можешь удержать меч, ты не сможешь удержать их всех. Авель вздрогнул. Не от её слов — от её прикосновения. Его рука была тёплой, неуверенной, почти хрупкой. И эта хрупкость причиняла ей боль, потому что напоминала об Адаме в те редкие, тихие моменты, когда тот позволял себе быть не командиром, а просто человеком. Авель поднял взгляд — яркий, теплый, как утренний рассвет. — Я стараюсь, Лют, — тихо сказал он. — Правда. Я знаю, что не похож на него. Но… он бы хотел, чтобы я хотя бы попытался. Лют почувствовала, как что-то внутри сжимается, словно рана, о которой она забыла, внезапно вскрылась снова. Адам бы хотел. Да, возможно. Но хотела ли этого она? — Попробуй снова, — сказала она, отступив на шаг. — И не смей отпускать, пока я не скажу. Он поднял меч обеими руками. Движение было неловким, но упорным. Руки дрожали, пальцы белели, но он не сдавался. Несколько минут прошли в тягучем молчании. Только звук металла, тяжёлое дыхание и её шаги вокруг него. Он держал меч, будто держал свой страх — так же отчаянно, так же неуклюже, но до конца. Наконец Лют остановилась перед ним. — Это только начало, — сказала она холодно. — Ты должен понимать: ты не вправе быть слабым. На тебе ответственность целого легиона. Авель опустил меч, покачнулся от усталости, но взгляд его стал твёрже. — Я знаю. И… если ты позволишь… я хочу учиться у тебя. Эти слова ударили по ней неожиданно глубоко. Он не просил признания. Не просил быть заменой. Он просил права стать сильнее — ради тех, кто остался. И ради того, кого они оба потеряли. Лют отвела взгляд, потому что впервые за долгое время почувствовала — не ярость, не боль, но что-то иное. Тихое, горькое уважение. — Хорошо, — сказала она наконец. — Только не думай, что я буду щадить тебя. Авель кивнул, и в его еле заметной улыбке был отблеск — крохотный — света, который она когда-то видела в Адаме. Не копия. Не слабость. Зарождающаяся сила. Иногда он был совершенно безнадёжным — настолько, что у Лют перехватывало дыхание не от жалости, а от ярости. Его мягкость, его вечная нерешительность, его осторожные движения — всё это било по её нервам, как молоток. Она требовала от него резкости, точности, силы… а он снова и снова давал ей только попытки. Искренние, упорные — но всё равно попытки. И в такие моменты Лют срывалась. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — её голос разносился по тренировочному залу эхом, острым, как лезвие. — Ты даже меч нормально держать не можешь! Это пародия! Тебя поставили на место Адама, а ты… ты… Она замолчала, потому что сорваться ещё сильнее означало бы признать собственную слабость. Но Авель уже стоял перед ней, ссутулившись, будто пытаясь сделать себя меньше. Он виновато прижимал меч к груди, словно защищаясь, и отворачивал глаза, как ребенок, который боится осознавать вину. — Прости… — тихо прошептал он. И вот тут она действительно взрывалась. — Да перестань ты извиняться! — рявкнула Лют. — Это война, Авель! Тут никто не ждёт твоего «прости»! Тебе нужно быть бойцом, командиром, а не… не… Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что она увидела в его глазах не страх — боль. Ту, что он прятал от всех. Ту, что был готов показывать только ей. Авель прикусил губу, словно собирая остатки смелости. — Я знаю, что ты злишься… — выдохнул он. — И я понимаю почему. Я не он. Я никогда не смогу быть как отец. Слово ударило её, как нож. Жёстко. Нежданно. Неумолимо. А он продолжал: — Но я стараюсь. Каждый день. Не ради себя. Ради него… и ради тебя. Если мне нужно, чтоб ты кричала — кричи. Если нужно ненавидеть — ненавидь. Только… — он поднял на неё глаза, впервые за всё время не пряча взгляд, — только не бросай меня. Я не справлюсь один. Эти слова должны были бы задеть её — увидеть в нём слабость, ещё одну его уязвимость. Но вместо этого в ней что-то хрустнуло. Она отвернулась, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она хотела закричать, что не обязана тащить его за собой. Что он не имеет права быть настолько похожим на Адама в самых тихих, самых честных чертах. Что она не может — не должна — позволить себе привязаться ещё раз. Но вместо этого она сказала: — Давай ещё раз. Поднимай меч. И без жалости. И когда он поднял, медленно, с дрожью, но с упрямством… Лют вдруг осознала, что её гнев — не на него. Он был на судьбу. На Бога. На войну. На то, что ей достался ученик, которого нужно не просто учить — которого нужно удержать от падения. И всё же она стояла рядом. Кричала. Срывалась. Посылала. Но каждый раз, когда он падал — она поднимала его. Потому что это был единственный способ удержать в себе то, что осталось от Адама. И единственный способ дать Авелю хоть маленький шанс выжить Очередная тренировка, где она пыталась выжать из Авеля максимум отдачи, той военной выправки которой у него не было. Лют резко вдохнула, дыхание сбивалось, сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Её единственная уцелевшая рука дрожала, сжимая меч, когда она смотрела на Авеля. Каждый сантиметр его тела казался вызовом: золотистые волосы, светящиеся в полумраке, как у Адама, только мягче; постава, слишком хрупкая и осторожная, чтобы вести за собой войско; взгляд, полный колебаний, будто он пытался спрятать собственную неуверенность за маской смелости. — Ты думаешь, что можешь просто занять его место? Что раз у тебя его лицо, его кровь, значит, ты заслуживаешь быть главным? — прошипела она, и голос дрожал от ярости. — Он не дрогнул, когда получили удар. Он не молил о пощаде. Он умер, защищая всё, что ему было дорого… а теперь Небеса посылают мне тебя в ученики? Её резкий выдох, будто весь воздух мира вырвался из неё, звучал тяжело и угрожающе. —Не смей использовать его как оправдание. Думаешь, мне есть дело до того, чего он хотел? Он мёртв, Абель! И теперь твоя задача — не быть им, а быть собой. Стой на поле и говори этим солдатам, что они не расходный материал, что их жизни — не пыль, которую можно топтать ради твоей неуверенности. Следующий удар — резкий, грубый толчок, и Авель пошатнулся, упал на пол, выронив меч. Широко распахнутые глаза отражали смесь шока, страха и растерянности, словно он впервые ощутил тяжесть ответственности на своих плечах. — Я… я п-прости… — выдавил он, и в его взгляде мелькнула не просто боязнь, но отчаяние, попытка заслужить одобрение, которое ей казалось недосягаемым. Лют уставилась на него, дыхание сбивалось, щеки горели, а в глазах металась смесь ярости и жалости. Она сделала шаг вперёд, нависая над ним, тяжело дыша: — Прости? Ты думаешь, что сможешь добиться чего-либо, просто произнеся это слово, когда весь мир на тебе держится? Он потянулся к её руке, чтобы она помогла ему подняться. Лют оцепенела на мгновение, взгляд пронизывал его насквозь. — Ты… серьёзно просишь меня помочь тебе подняться после того, как я чуть не отправила тебя в нокаут?! — её голос был острым, горькая усмешка сорвалась с губ, прежде чем она успела её сдержать. Звук был глухим, сдавленным, как камень, упавший в воду. — Вставай. Сам. Авель стиснул зубы, дрожа, и медленно поднялся на ноги. Каждое движение давалось ему с трудом, тень боли мелькала в его глазах, но он выстоял. Тыльной стороной ладони он вытер кровь с разбитой губы, дыхание рвалось, но он стоял. Лют наблюдала за ним, напряжение проникало в каждую клеточку её тела. Она хотела — нет, ей было необходимо — чтобы он снова споткнулся, чтобы оправдать ярость, что всё ещё разрывала её изнутри. Но он сделал это. Он поднялся. Между ними повисла тишина, тяжёлая, как раскалённое железо. Лют, наконец, заговорила, и голос её был опасно тихим, ледяным: — На сегодня с меня хватит. — Она резко отвернулась, не позволяя ему увидеть даже намёка на облегчение. — Ты позоришь меня. — Лют… но я… — он потянулся к её плечу, но рука замерла в воздухе, дрожа, словно сама боялась её гнева. Экзорцит замерла, напрягшись, спина инстинктивно выпрямилась, но она не обернулась. В её голосе теперь звучала смертельная холодность: — И я клянусь всеми богами на небесах и в аду, что тебе не понравится то, что произойдёт дальше. — Она сделала паузу, слова висели в воздухе, как клейкая лавина, и добавила, с тяжёлым акцентом на каждом слоге: — Закончи предложение. Авель, застывший, казалось, ощутил вес её слов всем телом. Его взгляд дрожал, дыхание срывалось, напряжение висело между ними как напряжённый стальной трос. — Я хотел… — начал он наконец, голос едва слышный, — спросить, не придёшь ли ты на обед, который готовит Сэра? Я подумал, тебе нужна компания… Лют на мгновение замерла, сердце застучало быстрее, дыхание сбилось. Каждое слово дрожало, отражаясь в её сознании. В её глазах мелькнуло что-то почти человеческое — слабость, желание, от которого она тут же отстранилась, пряча эмоции за ледяной маской. — Компания? — повторила она тихо, с едва заметной усмешкой, которая была одновременно и вызовом, и скрытой болью. — Думаешь, после всего, что произошло… я позволю себе быть твоей «компанией»? Она шагнула в сторону, оставив паузу, заставляя Авеля почувствовать всю тяжесть её присутствия и её недоверия, словно сам воздух между ними мог раздавить его. Но в её голосе, сквозь лед и ярость, мелькнула слабая искра — та самая, которую он когда-то знал в её смехе, в её взгляде, в её прикосновениях, и которая теперь была доступна лишь редкими мигами. Лют медленно повернула голову в сторону, почти неохотно, и её глаза сжали крошечный отблеск недоверия. Она видела, как его губы дрожат, как пальцы сжимаются в кулаки, и в этом всем читалась искренность, которая не стыковалась с её внутренним гневом. Авель чуть опустил глаза, дыхание учащённое, щеки розовые. Он сделал шаг вперёд, осторожный, почти робкий: — Я… я не хочу, чтобы мы оставались врагами, Лют. Я… я просто подумал, что… — его голос захлёбывался от собственной неуверенности, — что тебе может быть нужна компания. Не я, не Сэра… а просто кто-то рядом. Лют стиснула зубы, внутренне сражаясь с собой. Сердце билось слишком быстро, а крылья дергались, как будто сами хотели взлететь и унести её прочь. Она ненавидела ту мягкость в нём, ту почти детскую попытку заботы, которая так напоминает ей Адама, и это делало боль невыносимой. — Ты не понимаешь, — выдохнула она, почти шепотом, — никакая «компания» не заменит того, что ушло. Не ты. Не я. Не кто-либо другой. Он сделал шаг ещё ближе, осторожно, почти на цыпочках, словно каждый его шаг мог разрушить хрупкий баланс между ними: — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что не могу быть им. Но… я могу быть мной. И если тебе хоть чуть-чуть нужна помощь, компания, разговор… я буду здесь. Я не собираюсь заменять его, Лют. Я даже не пытаюсь... Она глянула на него через приподнятую бровь, глаза сжались в узкую щель, дыхание дрожало. Сердце ныло, словно старый шрам снова открылся, но что-то в его голосе, в его взгляде, в том трепетном золотом отблеске на волосах, едва касающемся света, заставило её замереть. — Не рассчитывай, — сказала она, пряча горечь за ледяной маской, — что я стану твоей тёплой компанией. Это не игра. Авель кивнул, крошечная улыбка скользнула по губам, будто он понимал. И в этом кивке была одновременно надежда и признание, что между ними есть что-то хрупкое, что ещё можно попытаться сохранить, несмотря на потерю, несмотря на гнев, несмотря на всё, что было. Он почувствовал, как её тело напряглось от его прикосновения, как каждая мышца становилась острой, готовой к взрыву. Лют смотрела на него, глаза — золотистые, горящие смесью ярости и паники, — словно пытались сжечь его взгляд. — Ты не имеешь права так ко мне прикасаться. После всего, что произошло… — голос её резал, как лезвие, каждая фраза была наполнена холодом и отчуждением. — Не надо. Он лишь слегка сжал её плечо, осторожно, как будто боясь разрушить ту стену, что она выстроила вокруг себя. Мгновение тишины растянулось, наполненное шёпотом их мыслей и ритмом дыхания. Лют, почти беззвучно, словно разговаривая с самой собой, пробормотала: — …И мне не нужна компания. Но она не отдернула руку, не отвернулась полностью, оставляя пространство для того, чтобы он мог остаться рядом. — Но я думаю… ты всё равно придёшь… — её слова прозвучали мягко, едва уловимо, почти как признание, которого она боялась. Лют открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, стиснув зубы. Чёрт бы его побрал, эту спокойную уверенность, эту упрямую решимость, которая пробивала её стены. Она покачала головой, стараясь подавить волнение, что неожиданно вспыхнуло в животе. Сердце слегка подскакивало, а руки дрожали, хотя она старалась казаться непреклонной. — Ты меня совсем не знаешь, — холодно произнесла она, пытаясь восстановить дистанцию, вернуть себе контроль. И почти сквозь себя, неохотно добавила: — …Я буду там. И в этих словах, в этой крохотной уступке, проскользнула искра доверия, редкая и хрупкая, как свет сквозь трещину в мраморе. Она знала, что теперь он придёт, и что это ещё не конец, но впервые за долгое время чувство тревоги и ожидания переплелось с тем, что можно назвать… надеждой. Лют задержалась у двери, словно сомневаясь, стоит ли входить. Воздух в столовой был пропитан теплом золотистого света Небес, ароматы еды поднимались от накрытого стола, но её мысли застряли на взгляде Авеля, когда он впервые заметил её. — Я просто… забыла поесть перед этим, — выпалила она автоматом, стараясь звучать отстранённо. — Я пришла не за тобой. Она взяла тарелку и села как можно дальше, почти на краю стола, но пальцы дрожали, выдавливая нервозность с каждым сжатием вилки. Неловкая тишина висела над ужином, прерываясь лишь тихим звоном приборов, когда Лют слишком резко воткнула вилку в тарелку. — Почему ты не сводишь с меня глаз? Неужели я так ужасно выгляжу после спарринга с тобой? — вырвалось у неё, и взгляд резко встретился с его. Авель вздрогнул, рука с вилкой дрогнула, прибор с шумом упал на тарелку. Лют сдержала раздражение, но сердце её колотилось быстрее. Когда ужин закончился, она вышла на маленький балкон, обдуваемый свежим вечерним воздухом Небес. Скрестив руки на груди, она смотрела на бескрайнее небо, где золотой свет постепенно растворялся в сумерках. Шаги позади неё были осторожными, тихими, но она знала, кто это — Авель. — Мне не нужна твоя жалость, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Если ты пришёл, чтобы читать мне лекцию о том, что я должна заботиться о себе… лучше не надо. Но она не сказала, чтобы он уходил. Он остановился рядом, по другую сторону балкона, голос его дрожал, но был искренним: — Я тоже скучаю по нему, знаешь… пусть он был грубым, резким и не всегда считался с тобой… но другого отца у меня не было. Лют вздрогнула, словно получив удар. Она не хотела слышать это, не хотела, чтобы в груди скрутился комок боли и вины, чтобы сердце сжалось от горя. Ей хотелось разозлиться, выбросить эту слабость наружу, отпустить ярость, что словно животное вгрызалось в её грудь. Она не могла поднять взгляд на его открытое, простодушное лицо, на глаза, полные мягкости и тепла, которые казались невозможными рядом с её стеной гнева. — Стоп, — почти шёпот, наполовину приказ, наполовину мольба. — Ты можешь тоже поделиться со мной своей скорбью… — голос ангела был мягким, почти осторожным, словно боялся прорваться через её барьер. Руки Лют сжались в кулаки, челюсти напряглись. Он видел её насквозь, видел то, что она пыталась спрятать. Буря эмоций — боль, ярость, горе — угрожала прорваться сквозь эту стену. Она медленно закрыла глаза, позволяя себе почувствовать каждый вздох и каждую рану, что оставил Адам. — Ты не понимаешь, — хрипло сказала она, голос ломался под тяжестью невыплаканных слёз. — Ты не понимаешь, через что я прохожу… что я потеряла. Балкон окутал их золотой сумеречный свет. Ветер коснулся её крыльев, тихо шелестя, словно разделяя её боль. А рядом стоял Авель — молчаливый, терпеливый, не пытающийся исправить или утешить. Просто быть рядом. И этого было достаточно, чтобы хоть немного, но удержать Лют от того, чтобы она окончательно утонула в собственных эмоциях. — Я понимаю...я знаю. Смех Лют срезался резким и горьким, словно бьющееся стекло. Она наконец посмотрела на него — не краем глаза, не случайно, а всерьёз, вдумчиво. Видела, как он прислонился к перилам, открытый, честный и чертовски искренний. Её голос сорвался почти рычанием: — Нет, ты не знаешь! — слова рвались наружу, каждый звук вибрировал от боли. — Ты не знаешь, каково это — смотреть, как свет угасает в чьих-то глазах. Ты не знаешь, что я потеряла, когда потеряла… — она замолчала, и горячая слеза скатилась по щеке, оставляя мокрый след на серой коже. Но она быстро ее стерла, выбегая прочь с балкона, яростно рыча и проклиная Авеля за его приставучий характер.