Крылья в пепле 2: Ожившая надежда.

Я могу быть жёсткой, могу быть сильной,

Но с тобой — всё совсем не так.

Есть девчонка, которой не всё равно,

Она прячется за стеной, а ты просто проходишь сквозь неё.

И я помню все те безумные вещи, что ты говорил —

Они продолжают звучать у меня в голове.

Ты всегда рядом, ты повсюду,

Но сейчас… мне так хочется, чтобы ты был здесь.

Все те безумные вещи, что мы делали, —

Мы не думали, просто шли за порывом.

Ты всегда рядом, ты повсюду,

Но сейчас… мне так хочется, чтобы ты был здесь.

Когда он на совете поднял руку — робко, почти стесняясь, будто просил разрешения дышать, — Лют уже знала, что ничего хорошего от его предложения ждать не стоит. И всё же, когда Авель произнёс своё: — Может… попробовать прийти в Ад с дарственными корзинками? Чтобы… мм… показать добрую волю… и попробовать начать с чистого листа… Зал замер. Кто-то тихо фыркнул. Кто-то уронил перо. Лют закатила глаза так резко, что почти услышала хруст собственных нервов. Она даже не стала комментировать — какой смысл? Пусть Сера сама расправляется с этим бредом. Или Эмили. Сэра, действительно, нахмурилась, устало массируя переносицу, но прежде чем она успела открыть рот, Эмили — сияющая, мягкая, бесконечно добрая Эмили — вспорхнула к Авелю почти вплотную. — Это так мило! — захлопала ресницами она. — И, возможно, очень мудро. Если грешники увидят, что мы не хотим войны… если мы покажем им жест доброты… Авель, это чудесно! Её голос был медовым. Её улыбка — приторной. А жесты — слишком мягкими, слишком… ласковыми. Она почти касалась его руки, то ли поддерживая, то ли просто пользуясь возможностью приблизиться ещё на пару сантиметров. Авель смущённо улыбался, щеки его порозовели, и он, кажется, едва не засиял от того, что хоть кто-то воспринял его идею серьёзно. Лют сжала зубы. Она стояла чуть поодаль, наблюдая, как эта «сладкая парочка» наклоняется над планом, обсуждая детали: какие корзинки, какую символику, какие приветственные слова. Эмили, кажется, уже расписала целую церемонию примирения. Авель кивал, увлечённо слушая, что-то робко добавляя. Её раздражало буквально всё: То, как Эмили приобнимала его за локоть. То, как он позволял. То, как мягко она говорила с ним, словно он был драгоценным котёнком. То, как он смущённо улыбался в ответ. И самое ужасное — то, как внутри Лют что-то болезненно ворочалось. Ревность. Но не как у какой - то влюбленной дуры. А ревность к тому, что Эмили черт возьми отвлекала Авеля от более разумных по ее мнению вещам. Сжечь ад, погубить всех грешников. Это пронзило её, будто клинок. Холодный. Правдивый. Нежеланный. Она попыталась отмахнуться. Она пыталась убедить себя, что это раздражение. Что её бесит глупость идеи. Что её бесит мягкотелость Авеля. Но нет. Её бесило, что он слушает Эмили так, как никогда не слушал Лют. Что он краснеет от чужой похвалы. Что он позволял ей быть ближе. Слишком ближе. И что Эмили — ангел из света и воздуха — была всем тем, кем Лют не была… и не хотела быть. Но вдруг отчаянно завидовала. Она отвернулась, чтобы никто не увидел тёмного огня в её взгляде. Адам бы послал эту девчонку на три свечи. Грубо. Чётко. Без намёков. И вернулся бы к делу. А Авель… Авель словно тянулся к её теплу, к её мягкости, к тому миру, где никто не кричал и не ломал крылья. И Лют вдруг стало так одиноко, как никогда. Потому что она поняла: она могла потерять не только Адама. Она могла потерять и того, кто его заменил — по воле небес, по глупости судьбы, по чужим улыбкам. И впервые ей захотелось сделать что-то абсолютно неразумное. Подойти. Оттащить Эмили за крыло. Встать рядом с Авелем. Выбросить эти корзинки к демонам. Но она лишь молча стояла, чувствуя, как ревность жжёт её изнутри золотым, обжигающим, почти демоническим огнём. Лют сидела на краю длинного стола, положив локоть на холодную мраморную поверхность и глядя на Авеля так, словно пытается рассмотреть в нём хоть что-то, что напоминало бы решительность. Или хотя бы намёк на ту ярость, что когда-то пульсировала в каждом движении Адама. Но Авель… он был другим. Слишком другим. Когда он поднялся, чтобы высказать своё предложение, голос у него дрогнул — как у несмелого подростка, который впервые говорит вслух перед толпой. — Мы могли бы… — начал он, кашлянув и неловко пригладив свои золотистые локоны, — прийти в Ад с мирными дарами. Показать, что мы готовы к диалогу. Корзинки с провизией, возможно цветы, послания… Он говорил, а вокруг стола раздавались приглушённые смешки и еле слышные вздохи. Некоторые ангелы переглянулись, будто не веря собственным ушам. После десятилетий, наполненных войной, криками умирающих грешников, опалёнными крыльями… корзинки? Цветы? Лют закатила глаза так резко, что даже почувствовала, как напряжённо дёрнулись мышцы под веками. Она хотела бросить в него что-то острое, ядовитое, чтобы навсегда выбить из головы такие мысли, но сдержалась. Сера сидела во главе стола — строгая, холодная, властная, а рядом с ней Эмили, с рассеянной мягкой улыбкой, которая всегда раздражала Лют. Эмили слушала Авеля с таким восторгом, будто он предлагал не капитуляцию, а гениальную стратегию, способную спасти мир. Она всё время наклонялась ближе, касалась его плеча, поправляла ему мантию, шептала что-то утешающее. Лют замечала, как взгляды Авеля становились ещё мягче, как он словно таял от каждого её слова, как позволял ей «вести» себя — так же, как она вела его же на совете, чуть ли не держа за руку. «Слащавая парочка», — мысленно процедила Лют, чувствуя, как в груди нарастает странное, неуместное жжение. Ревность. Не настоящая, не та, что рождается из любви или привязанности — нет. Это было что-то другое. Что-то более тёмное, болезненное. Она ревновала его слабость, то, как он позволял кому-то другому так легко проникать в свою сердцевину. Ревновала его мягкость. Его доверие. То, чего он ей никогда не отдавал — потому что перед ней он всегда был напряжённым, растерянным, подавленным. Он заканчивал говорить, слегка запинаясь: — Возможно, если мы проявим добрую волю… демонстрируем мирные намерения… Ад тоже… Лют резко фыркнула. Он остановился, бросив на неё робкий взгляд, как будто уже заранее ждал насмешки. Именно это её и бесило больше всего — что он уже привык к её холодности. Что он ожидал удара. Что она стала для него чем-то вроде стихии, которая неизбежно обрушится. Казалось, он не боролся — он просто терпел. Эмили быстро вмешалась: — Мне кажется, это прекрасная идея! Мы можем создать целую делегацию! И не только корзинки… можно ещё мягкие игрушки или— Лют едва не рассмеялась вслух. Игрушки. Для жителей Ада. Это звучало настолько абсурдно, что она почувствовала, как в горле поднимается горькая, язвительная усмешка. И всё же, вместо того чтобы высказать всё, что думала, она сжала зубы и промолчала. Потому что решение принимала Сера. Потому что её слово — закон. И потому что любое вмешательство Лют в этом совете будет выглядеть не как мудрый совет, а как очередная вспышка ярости. Но глубоко внутри неё что-то гудело, как натянутая струна. Ревность. Раздражение. Презрение. И ещё какой-то болезненный, едва уловимый страх. Что Авель, такой мягкий, такой несчастно-добрый, однажды окончательно сломается под тяжестью мира. Что Эмили будет рядом, когда это случится. И что Лют — не будет. Совет тянулся, как затянутая струна, грозящая лопнуть от любого резкого движения. Голос Авеля — мягкий, неуверенный, будто бы всё ещё ищущий подтверждения, — переплетался с сладкими, мечтательными интонациями Эмили. Они говорили о мире, о прощении, о попытках «наладить диалог». О корзинках. О жестах доброй воли. О всём том, что для Лют звучало как кощунственная сказка. Сера слушала внимательно. Слишком внимательно. Лют видела, как меняется выражение её лица — строгий овал чуть смягчается, брови опускаются, в глазах появляется едкая, отчаянная тоска. Словно каждое предложение Авеля бьёт куда-то глубоко внутрь, туда, где спрятана тайна, которую Сера носит как камень за грудиной. — Мир… возможен, — тихо произнесла Сера, перебирая пальцами край стола. — Но нужно действовать осторожно. Нельзя повторять прежних ошибок. Эмили мгновенно оживилась: — Да, да! Прежние ошибки — это война! Мы должны показать, что мы изменились, что мы готовы на шаг— Лют почувствовала, как у неё дернулся глаз. Изменились? Кто — «мы»? А Сера… Сере было больно. Это бросалось в глаза: каждый раз, когда кто-то говорил о мире, её плечи опускались, как будто с них снимали невидимый груз. Она выглядела усталой — усталой до дрожи, до истощения. И виноватой. Лют замечала это давно, но сегодня — особенно ярко. Сера винила себя. За грешников. За ад. За войну. За всё. Но тогда… Где же в этом всём был Адам? Имя, от которого каждого ангела резало внутренности. Имя, которое ещё недавно произносили с гордостью, страхом и уважением. Имя, которое гремело на всех этажах Небес. Адам, их лидер. Адам, их меч. Адам, их сталь. Теперь — тишина. Ни одна душа за столом не упомянула его вслух. Даже Сера. Лют почувствовала, как что-то обхватывает её горло изнутри, тугое, горячее, почти удушающее. Она сжала край стола так сильно, что костяшки побелели, будто превращая древесину в острие меча. Как так? Как они могут говорить о мире? О прощении? О дружбе с Адом — местом, которое забрало у них Адама? Они уже забыли? Они готовы предать его память ради… корзинок с дарами? Лют едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Грудь ходила, дыхание прерывисто вырывалось сквозь зубы. Она чувствовала, как по коже идут мурашки ярости, как будто её пламя пытается вырваться наружу, прожечь всех — Авеля с его мягкими словами, Эмили с её липкой заботой, Серу с её покаянной тоской. Она пыталась отвлечься — но не могла. В ушах стучало имя Адама. Гулкое, тяжёлое. Единственное, что было для неё по-настоящему священным. Почему никто не говорит о нём? Почему никто не спрашивает — за что он умер? Почему они хотят мира, который будет построен на его костях? Она прикусила губу, так, что почувствовала солёный вкус крови. Ещё немного — и она сорвётся. Нападёт на Эмили за её наивную улыбку. На Авеля — за то, что он суёт свой голос туда, где не понимает ничего. На Серу — за её готовность стереть прошлое ради своих призраков. Лют судорожно втянула воздух. Её пальцы стиснули стол так сильно, что древесина хрустнула, тонкая трещина прошла под её ладонью. Тишина на секунду повисла. Никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили. А Лют сидела в своей кипящей тени и думала только об одном: Если они не помнят Адама — то она напомнит. Любой ценой. Авель поднялся со своего места, но делал это так осторожно, будто боялся, что резкое движение нарушит хрупкое равновесие в воздухе. До этого он несколько раз бросал на неё осторожные взгляды — быстрые, дрогнувшие, как всплески света на воде. Но теперь, будто собравшись, он обошёл стол и остановился прямо перед ней. Он стоял слишком близко, хоть и явно пытался держать дистанцию — плечи напряжённые, руки скованы вдоль тела, пальцы нервно переплетены. Лют видела, как дрожит его дыхание, как глотка чуть подрагивает при попытке заговорить. Тот самый мягкий свет от волос, тот самый золотистый отблеск — раздражавший её сейчас до боли. — Лейтенант… Лют… — начал он тихо, так, будто каждое слово давалось ему усилием. — Могу я… могу я поговорить с вами? Голос сорвался на последнем слоге. Нерешительность резанула слух, будто бы он просил не разговора, а разрешения дышать рядом с ней. Он поднял взгляд — свой серый, чуть затуманенный, такой непрошибаемо мягкий, что Лют в груди будто переклинило. И что-то в его лице… В том, как он смотрел на неё, как будто она была единственным якорем в этой комнате, где все тонули в мягкотелости… Что-то это выводило её из себя ещё сильнее. — Это… важно, — добавил Авель, глухо, и Лют увидела, как напряглась линия его плеч, словно он ждал удара. Удара — от неё. Потому что уже привык. Тонкий, почти незаметный шаг вперёд. Он будто собирался протянуть руку — не коснуться, нет, он бы не посмел, — но показать жестом, что ему нужно её внимание полностью. Целиком. — Пожалуйста, — едва слышно выдохнул Авель, и голос его дрогнул. — Только на пару минут. Мягкость. Робость. Теплота. Всё то, что бесило её до дрожи — и, к её ужасу, до странного, выматывающего тепла внутри. Он стоял и смотрел на неё, как будто она — единственный среди ангелов, кто может сейчас услышать его по-настоящему. И это только сильнее хотелось сорвать этот взгляд с его лица. — Идём! — рявкнула она, ударяя рукой по столу, и несколько документов, стоявших на краю, взлетели в воздух, свистя на секунду перед тем как упасть обратно. Её движения были резкими, уверенными, почти безжалостными, и даже Сера на мгновение замерла, наблюдая, как её лейтенант уходит. Авель сделал шаг вперёд, почти спотыкаясь о края ковра, но кивнул в ответ. Он понимал, что это не просьба, а приказ — и не осмелился протестовать. Он шел за ней, осторожно, стараясь не нарушить её личного пространства, хотя с каждой секундой ощущение её энергии, её гнева и боли притягивало его к себе словно магнит. Лют прошла мимо стульев и спины советников, не оборачиваясь, чувствуя, как взгляд Авеля следует за каждым её движением. Её шаги отдаются эхом в длинном зале, и даже звук, который обычно был бы пустым, теперь вибрировал напряжением: они уходят от формального совета в личное, опасное пространство, где слова и взгляды не имеют масок. Она заметила, как Авель чуть ускоряет шаг, но не навязчиво. Он сохранял дистанцию, но она ощущала его присутствие почти физически — тепло, робость, осторожность. Он шел за ней, готовый к любому её всплеску гнева, к любому её резкому движению, зная, что её энергия может разорвать пространство вокруг. — Не отставай, — холодно бросила она через плечо, не оборачиваясь. Её голос был ровный, но в нём сквозила буря, которую он чувствовал всем телом. Авель лишь кивнул, и шаги их слились в ритм — один гневный, один осторожный, осторожный и мягкий, словно тёплый свет, который пытается удержать огонь. Лют шагнула по холодному коридору, слыша собственные шаги, резкие и тяжёлые, как отблеск её внутреннего гнева. За спиной послышался тихий, робкий голос Авеля, и она чуть сжала зубы, не оборачиваясь. — Мы ведь скоро должны будем отправиться в Ад, — сказал он, осторожно подбирая слова, словно боялся разозлить её ещё сильнее. — Ты идёшь с нами. Я подумал, что в этом должна участвовать вся команда… а ты знаешь Ад лучше всех. Твоя память о местах, маршрутах, ловушках… и, возможно, нам понадобится твоя защита. Лют едва заметно дернулась. Его слова задели, но не так, как он, возможно, ожидал. Она помнила Ад — каждый угол, каждый запах, каждый звук. Там всё было чужим, чуждым и одновременно притягательным, словно мрак, в котором она могла быть самой собой. Но мысль, что ему доверяли её силу, раздражала её. Раздражение было смесью гордости, злости и какой-то непонятной боли, которая плотно сжимала грудь. — Защита? — её голос прозвучал резко, почти угрожающе, но дрожь в нём выдавала внутреннее напряжение. — Ты думаешь, я пойду туда как какая-то охранница, чтобы следить за вашей командой? Чтобы смотреть, как Авель и остальные делают всё неправильно, а я должна исправлять их ошибки? Она остановилась, не оборачиваясь, и вдохнула глубоко. Сердце билось, как будто хотело вырваться из груди. Авель сделал шаг ближе, осторожный, медленный, но Лют всё ещё оставалась впереди, словно барьер между ним и её болью. — Я знаю, — продолжил он мягче, чуть тише, словно опасаясь её гнева. — Я понимаю, что это непросто. Но… Лют, никто не сможет сделать это лучше, чем ты. Никто не знает этих мест так, как ты. И если кто-то должен быть на передовой, если кто-то может спасти нас всех, это будешь ты. Она почувствовала, как слова проникают сквозь броню злости и раздражения. Авель не просил, он не приказывал, но в этом спокойном, чуть робком тоне была вера в неё. Вера, которую никто не осмеливался выказать, кроме него. Лют сжала браслет на запястье, её пальцы белели от напряжения. Сердце снова сжалось, но на этот раз смесь боли и гордости дала странное ощущение силы. Она не хотела признаться ни себе, ни ему, но понимала — если она откажется, они будут потеряны. И именно это осознание заставило её повернуться слегка, лишь слегка, к нему, но взгляд оставался холодным. — Хорошо, — выдохнула она наконец, медленно, сдержанно, почти шепотом, — но помни, Авель… если кто-то пойдёт не так, как надо…я применю силу. Авель кивнул, едва сдерживая улыбку. Он не сказал ни слова, но в его взгляде, полном осторожности и доверия, Лют увидела то, что почти невозможно выразить словами: уважение к её силе, страх потерять её, и надежду, что даже после всего, она останется с ними.