Крылья в пепле 2: Ожившая надежда.

Поднебесный госпиталь дышал тишиной. Не мёртвой — живой, выверенной, вымытой до стерильного блеска. Воздух был прохладным, прозрачным, пах тонко — светом, лекарственными травами и чем-то металлическим, почти неуловимым. Потолок терялся в мягком сиянии, будто не имел границ, а стены переливались перламутром, отражая редкие шаги целителей. Авель лежал на белоснежной койке, слишком чистой для того, что он принёс с собой из Ада. Тёплое одеяло было аккуратно подоткнуто, словно кто-то боялся потревожить его лишним движением. Сломанное крыло покоилось сбоку, тщательно зафиксированное — бинты плотно обхватывали основание, поверх них тянулся лёгкий, сияющий гипс с золотыми прожилками. Он ощущался тяжёлым, чужим, но боль уже не рвала тело — лишь тупо напоминала о себе при каждом вдохе. На нём была белая туника с тонкими золотыми узорами — небесный стандарт для раненых. Чистая. Целая. Слишком правильная. Авелю казалось, что она почти издевалась над ним своей нетронутостью. Он не спал. Глаза были открыты, уставшие, тёмные. Взгляд цеплялся за свет, за край одеяла, за собственные пальцы, сжимающие ткань. В голове снова и снова прокручивались одни и те же образы: огонь, крики, резкий рывок за крыло, перекошенное от ярости лицо Лют — и то, как она всё равно пошла за ним. Двери раскрылись бесшумно. Сера вошла без спешки — высокая, прямая, в одеждах светлых оттенков, от которых исходил холодный порядок. В руках у неё была корзина с фруктами: светящиеся яблоки, прозрачные груши, ягоды, похожие на капли янтаря. Она поставила корзину на столик рядом с койкой и только потом посмотрела на него. Взгляд — внимательный, спокойный. Не осуждающий. От этого становилось только тяжелее. — Как ты себя чувствуешь, Авель? — спросила она ровно. Он сглотнул. — Жив, — тихо ответил он. — Целители… сказали, крыло восстановится. — Восстановится, — подтвердила Сера. — Если ты будешь соблюдать покой. Она присела рядом, сложив руки на коленях. Молчание между ними не было давящим — оно было выжидающим. — Расскажи мне, — произнесла она наконец. — Что произошло в Аду. И почему экзорцист Лют не смогла тебя защитить. Авель напрягся. Пальцы сильнее сжали одеяло. Он знал, что это вопрос с подвохом. Знал, что за ним последуют выводы. Приказы. Последствия. И всё равно ответил. — Потому что… — голос дрогнул, но он не остановился. — Потому что это была не её вина. Сера чуть приподняла бровь, но не перебила. — Я сам полез туда, куда меня не просили, — продолжил он, глядя в потолок. — Я увидел Лют. Кинулся за ней. И… Он сжал челюсти. — Я не рассчитал. Ни силу толпы. Ни себя. Ни Ада. Лют прикрывала меня столько, сколько могла. А потом я… — он запнулся. — Я упал. И всё посыпалось. Сера молчала, слушая до конца. — Она кричала на меня, — добавил он вдруг, почти торопливо, будто боялся, что его не поймут. — Оскорбляла. Тащила. Рисковала собой. И если бы не она… — он выдохнул. — Я бы не лежал сейчас здесь. Он повернул голову и посмотрел на Серу — прямо, впервые за весь разговор. — Не наказывайте её за меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я сам виноват. Я командир. Я должен был знать лучше. Взгляд Серы задержался на нём дольше обычного. В её глазах мелькнуло что-то нечитаемое — тень, оценка, возможно, усталость. — Ты берёшь ответственность на себя, — произнесла она наконец. — Да. Она встала, поправила край одеяла — жест был почти материнским, но от этого не менее официальным. — Это будет учтено, — сказала Сера. — Отдыхай, Авель. Тебе предстоит долгий путь восстановления. Не только телом. Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — И ещё, — добавила она, не оборачиваясь. — Иногда признать собственную ошибку — куда большая храбрость, чем бросаться в огонь. Двери снова закрылись. Авель остался один. Он медленно выдохнул и закрыл глаза, позволяя тишине наконец накрыть его полностью — не как наказание, а как редкую передышку после Ада. Прошло несколько дней. Поднебесный госпиталь за это время почти перестал казаться Авелю чужим — стерильная белизна уже не резала глаз, тишина больше не давила, а боль в крыле сменилась тупым, терпимым фоном. Он научился дышать аккуратно, двигаться медленно, не дёргаться на каждый шорох. Даже свет, льющийся с потолка, стал привычным — мягким, ровным, как вечное утро. И всё равно одиночество здесь ощущалось особенно остро. Поэтому когда двери распахнулись не привычно бесшумно, а чуть неуверенно, с паузой, Авель сразу понял — это не целители. — Эй… — раздался знакомый голос, осторожный, будто боялся спугнуть. — Можно? Он повернул голову — и сердце неприятно сжалось, а потом тут же оттаяло. Эмили вошла первой. Она выглядела так, словно собиралась на праздник, но не была уверена, уместно ли радоваться: светлое платье, аккуратно собранные волосы, в руках — бумажный пакет, из которого уже тянуло сладким. Улыбка — неловкая, слишком широкая, чтобы скрыть тревогу. За ней появился святой Пётр — высокий, чуть сутулый, с тем самым добродушным выражением лица, которое делало его похожим скорее на уставшего учителя, чем на стража врат. Он держал поднос и явно боялся его уронить, потому что шёл осторожно, почти по-детски. А последним — сэр Пентиус. Его появление до сих пор казалось Авелю слегка сюрреалистичным: первый искуплённый грешник на небесах, всё ещё не до конца привыкший к новому телу, к крыльям, к тому, что здесь не кричат и не дерутся. Он нервно поправлял воротник, хвост чуть подёргивался от волнения, но глаза светились искренним, почти щенячьим энтузиазмом. — Мы… эм… — Эмили сделала шаг вперёд и тут же остановилась. — Нам сказали, что уже можно. — И что ты не спишь, — добавил Пётр, кивая. — И что тебе можно сладкое. В умеренных количествах, — он поднял палец, но тут же смутился. Пентиус прочистил горло. — Я, э-э… я настоял, чтобы взять именно это, — сказал он быстро. — Потому что Эмили сказала, что это твоё любимое. Если, конечно, вкусы не меняются после… — он неопределённо махнул рукой, имея в виду Ад, травмы и вообще всё. Авель несколько секунд просто смотрел на них. А потом уголки губ дрогнули. — Заходите, — сказал он тихо. — Пока целители не передумали. Эмили буквально выдохнула с облегчением и почти подбежала к койке, аккуратно ставя пакет на столик. Из него тут же показались слойки — румяные, ещё тёплые, с яблоком и вишней, запах был настолько домашним, что у Авеля защипало в глазах. Рядом Пётр выложил плитки молочного шоколада с фундуком, а Пентиус с особой торжественностью поставил бутылку розовой газировки. — Бабл-гам, — гордо сообщил он. — Я запомнил. — Ты… правда запомнил? — Авель поднял на него взгляд, чуть удивлённый. Пентиус расплылся в улыбке. — Конечно! Я вообще стараюсь запоминать хорошие вещи. Их тут… много. Эмили присела рядом, осторожно, словно боялась задеть бинты или причинить боль. — Мы так испугались, — сказала она тише. — Когда узнали. Ты… ты исчез, и никто ничего толком не говорил. — Но ты жив, — добавил Пётр мягко. — И это главное. Авель кивнул, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я был идиотом, — признался он. — И мне повезло, что всё закончилось так. Эмили покачала головой. — Ты хотел помочь, — сказала она. — Это не делает тебя идиотом. Просто… иногда нужно, чтобы кто-то помог тебе самому. Она улыбнулась — уже увереннее. Пентиус открыл газировку, и та тихо зашипела, наполняя комнату розовыми пузырьками и сладким запахом жвачки. Звук был неожиданно живым для этого места. — Ну что, — сказал он, протягивая бутылку. — За восстановление? Авель осторожно взял её, стараясь не задеть крыло, и впервые за эти дни позволил себе по-настоящему расслабиться. Поднебесный госпиталь всё ещё был холодным и слишком белым. Но теперь в нём стало чуть больше жизни. Банки тихо чокнулись, раздался звонкий, почти детский звук — слишком живой для больничной палаты. Газировка зашипела, пузырьки ударили в нос, и Авель сделал осторожный глоток. Сладко. Знакомо. Домашне. Он даже не сразу понял, что смеётся — сначала тихо, неловко, будто проверяя, имеет ли право. Потом Пётр фыркнул, Пентиус рассмеялся слишком громко, прикрывая рот ладонью, а Эмили улыбнулась так широко, что у неё заискрились глаза. На секунду всё стало… нормальным. — Как ты вообще себя чувствуешь? — спросила Эмили, когда смех поутих. Голос у неё был мягкий, но взгляд — внимательный, цепкий. — Ну… после всего. И крыло… не болит? Она коснулась его ладони — осторожно, почти боязливо, и всё же сжала пальцы, словно проверяя, здесь ли он, настоящий ли. Авель вдохнул. Чуть глубже, чем обычно. Уже мог. — Честно? — он посмотрел на них, потом на переплетённые пальцы с Эмили, и не стал отдёргивать руку. — Болело. Очень. Сначала… так, будто мне его вообще больше не вернут. Он усмехнулся краешком губ, но в глазах мелькнула тень. — Сейчас… — он пошевелил плечом, осторожно, почти незаметно. — Тупо ноет. Иногда жжёт. Когда забываюсь и пытаюсь повернуться — напоминает о себе сразу. Пентиус склонил голову набок. — Но… оно восстановится? — спросил он тихо, уже без своей обычной бравады. — Да, — кивнул Авель. — Целители сказали — полностью. Нужно время. И покой. Он замолчал на секунду, а потом добавил: — С покоем, правда, у меня всегда были проблемы. Эмили фыркнула, но тут же стала серьёзной. Она чуть крепче сжала его пальцы. Эмили фыркнула — коротко, почти нервно, — но улыбка тут же сползла с лица. Она стала серьёзной, слишком взрослой для своего мягкого, светлого облика. Пальцы сжали его ладонь крепче, будто боялись, что он исчезнет, стоит ослабить хватку. — Ты нас напугал… — призналась она тише. — Когда Сера увела меня силой, я… — Эмили запнулась, отвела взгляд. — Я так не хотела оставлять тебя там. Совсем одного. Но ты же знаешь её. Перед настойчивостью старшей сестры… у меня просто не было выбора. Она снова посмотрела на него, в глазах блеснула вина. — Я не хотела. Прости меня. Авель медленно вдохнул. Янтарные глаза встретились с её фиалковыми — спокойно, без упрёка, без тени обиды. — Всё в порядке, — сказал он мягко. — Правда. Я… я в порядке. Он даже попытался улыбнуться — неловко, слабо, но искренне. Эмили не сразу поверила. Её взгляд скользнул ниже, к перебинтованному крылу, к гипсу и сложным фиксирующим ремням. Она будто молча задала вопрос, который не решалась произнести вслух. — Там ведь была Лют? — осторожно спросила она наконец. — Верно? Вопрос прозвучал почти шёпотом. Не обвинение — сомнение. Страх. Тот самый страх, который Лют умела вызывать одним своим видом. Авель опустил взгляд. Пальцы слегка дрогнули в ладони Эмили. — Лют вытащила меня, — тихо сказал Авель. Голос не дрогнул, но стал ниже. — Она рисковала собой. Пётр невольно передёрнул плечами, будто имя само по себе было чем-то холодным. — Это не отменяет того, что она… — он запнулся, подбирая слова, — пугающая. Свирепая. И все эти её выкрики… у меня до сих пор мурашки. Я каждый раз жду, что она просто сорвётся и... Он махнул рукой, не договорив. Эмили прыснула, прикрывая рот, искоса глядя на него. — Ой, Пётр, ты ведёшь себя так, будто она тебя лично собиралась растерзать. — Я видел, как она смотрит, — буркнул он. — Этого достаточно. Пентиус, до этого внимательно слушавший, осторожно подался вперёд: — Это… та ангел в чёрном? — он смущённо почесал затылок. — С короткими пепельными волосами. Которая… эм… всегда где-то рядом с тобой? — Да, — кивнул Авель. — Это она. Он сделал паузу, будто примеряясь к словам. — Она теперь мой лейтенант. А я — её командир. Повисла тишина. Эмили медленно выдохнула, взгляд у неё стал серьёзным, почти взрослым. — Авель… — осторожно начала она. — Ты уверен, что ей можно доверять? Я слышала, что Сера говорила... — Сера не права, — перебил он резко. Слишком резко для него самого. Он тут же сжал пальцы Эмили крепче, но взгляда не отвёл. — Лют действовала как профессионал. Хладнокровно. Чётко. Она вытащила меня оттуда живым. У меня нет причин отстранять её. Ни одной. Пётр нахмурился, не сдаваясь: — Даже если так… — он понизил голос, — она всё равно жуткая. Такая, знаешь… будто постоянно на грани. Мне рядом с ней не по себе. Авель впервые за весь разговор посмотрел на него прямо. — Она не обязана быть удобной, — сказал он спокойно. — Она обязана быть надёжной. И на этот раз в его голосе звучало не оправдание — уверенность. — Ладно, хватит уже о плохом, — слишком быстро, почти нарочито бодро сказала Эмили. Она высвободила руку из его пальцев и тут же нырнула под стул, вытаскивая ещё один пакет. Бумага зашуршала, коробка глухо стукнулась о край койки. Эмили с победной улыбкой подняла её вверх. — Предлагаю хорошенько повеселиться! На крышке красовалась ангельская карточная игра — золочёные символы, сияющие руны, херувимы, изображённые в слишком азартных позах для святой продукции. Коробка выглядела новой, но явно уже пережившей не одну партию. Пётр заметно оживился. — О, эту? — он придвинулся ближе. — Я думал, её убрали после того случая с архангелом Рафаилом и тремя часами споров о правилах. — Формально, — с улыбкой ответила Эмили, щёлкнув замком, — никто ничего не убирал. Просто… рекомендовали играть без ставок на судьбы и служебные полномочия. Пентиус заглянул внутрь коробки и восхищённо присвистнул: — Карты движутся… И правда — колода тихо шуршала сама по себе, словно живая. Символы на рубашках переливались, меняя оттенок в зависимости от того, кто на них смотрел. Авель усмехнулся — уже без боли. — Только без резких движений, — предупредил он, кивая на крыло. — Если я уроню карты, это будет максимально унизительно. — Тогда ты будешь судьёй! — тут же заявила Эмили. — Самым честным и пострадавшим. — Протестую, — пробормотал Пентиус. — У пострадавших всегда бонус к сочувствию. Пётр уже тасовал карты, закатывая рукава: — Ну всё, господа и ангелы. Без драм. Без ада. Без разговоров о службе. Он посмотрел на Авеля и мягче добавил: — Просто игра. Ты это заслужил. Карты легли на белоснежное одеяло, их свет отражался от бинтов и золота на тунике. Палата наполнилась тихими смешками, поддразниваниями, шелестом карт и редкими вспышками света. И пусть за окнами Небеса оставались такими же строгими и высокими — внутри этой комнаты на какое-то время стало по-настоящему спокойно. Время растворилось незаметно. Сначала был один раунд. Потом «ещё один — последний, честно». Потом Пентиус проиграл и театрально клялся, что карты его ненавидят. Потом Пётр пытался жульничать — неумело, но с таким серьёзным лицом, что Эмили хохотала до слёз и грозилась донести Сере *исключительно в воспитательных целях*. Прошёл, наверное, час. Потом второй. Потом время перестало иметь значение. Авеля заставляли есть. Не уговаривали — заставляли. — Ещё кусочек, — Эмили пододвигала слойку ближе, не принимая возражений. — Ты слишком бледный для командира, — поддерживал Пётр с видом человека, выносящего официальный вердикт. — Это стратегическая подпитка, — важно добавлял Пентиус, предлагая шоколад. Авель ворчал, пытался отмахнуться, но в итоге ел. Тёплое тесто, яблочная кислинка, вишня, сладость шоколада — всё это оседало где-то глубже, чем желудок. Как напоминание: он жив. Его не тянут за крыло. На него не рычат. Его просто… кормят. Иногда он ловил себя на том, что улыбается без причины. Они смеялись громко, не оглядываясь на стены госпиталя. Газировка давно выдохлась, банки пусто звякали, когда их задевали локтями. Карты путались, падали, спорили сами с собой — одна даже попыталась улететь, за что Пётр возмущённо отчитывал её, как провинившегося кадета. Свет за окнами сменился — стал мягче, теплее. Где-то вдалеке прозвенел колокол смены дежурства, но никто не обратил внимания. — Нам вообще разрешено так долго? — задумчиво спросил Пентиус, глядя на часы. — Уже нет, — пожала плечами Эмили. — Но я сделаю вид, что не знала. Она посмотрела на Авеля — внимательно, оценивающе. Он сидел, опершись на подушки, щеки чуть порозовели, взгляд больше не был стеклянным. Усталый — да. Боль ещё была. Но пустоты… пустоты стало меньше. — Ты сегодня хорошо держался, — сказала она тихо, уже без шуток. Авель моргнул, будто только сейчас понял, насколько вымотан. — Спасибо, что пришли, — выдохнул он. — Я… не ожидал. Пётр хмыкнул: — Глупый. Мы бы пришли, даже если бы нас не пустили. — Особенно если бы не пустили, — добавил Пентиус. Когда двери палаты наконец открылись и дежурный целитель тактично напомнил о времени посещений, никто не возмутился. Они собрались неохотно, медленно, словно не хотели разрушать это хрупкое ощущение нормальности. Эмили задержалась у двери, обернулась: — Мы ещё придём. Обещаю. Авель кивнул. И когда палата снова стала тихой, пустой и белой — эта тишина уже не давила. Она была перерывом, а не одиночеством. Стемнело окончательно, но не так, как на земле. Небо над Поднебесьем не гасло — оно переливалось. Фиолетово-розовый купол был усыпан первыми звёздами, мягкими, будто нарисованными светом, а не вбитыми в пустоту. Свет не уходил полностью, он просто становился тише, приглушённее, как дыхание перед сном. Воздух остыл, в нём появилась прозрачная прохлада, от которой по коже пробегали мурашки. Авель долго лежал, глядя в потолок, слушая ровное гудение госпиталя — далёкие шаги целителей, шелест крыльев в коридорах, приглушённые голоса. Потом всё-таки вздохнул, осторожно сел, пережидая короткий укол боли в плече, и медленно поднялся с койки. Он не любил холод. Никогда. Белая туника мягко скользнула по коже, одеяло осталось смятым. Он сделал несколько шагов к окну, намереваясь просто прикрыть створку, отгородиться от вечерней прохлады — и замер. Тело отреагировало раньше разума. Сердце дёрнулось, будто пропустило удар. Там, снаружи, на каменной террасе госпиталя, стояла Лют. Чёрный силуэт резко контрастировал с нежным светом небосвода. Крылья сложены, плащ чуть колыхается от ветра, короткие пепельные волосы тронуты розоватым отблеском звёзд. Она не приближалась, не делала ни шага — просто смотрела. Прямо на него. Жёлтый взгляд был острым, цепким, словно она держала его на прицеле даже сейчас. Она не зашла. Не попросила разрешения. Не нарушила границу. Будто поставила себя снаружи намеренно. Авель опешил. Пальцы непроизвольно сжались на раме окна. Их взгляды встретились. На долю секунды — слишком долгую, чтобы её можно было назвать случайной — Лют вздрогнула — почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать. В следующую же долю секунды она развернулась, резко расправляя крылья, готовая сорваться прочь, будто её застали за чем-то постыдным. — Лют?! — голос вырвался сам, сорванный, слишком громкий для тихого вечера. — Стой! Погоди! Что ты здесь делаешь?! Она остановилась уже в движении, словно рывок оборвали на полпути. Обернулась резко, почти зло, скользнула по нему жёлтым взглядом — и в этом взгляде было слишком много всего сразу. Злость. Усталость. Оборона. И что-то ещё, глубже. — Зачем ты заступился за меня?! — выплюнула она, голос резал воздух. — Тебе делать больше нечего?! Я и без няньки сама справлюсь! Слова били хлёстко, наотмашь, будто она пыталась ударить первой, прежде чем ударят её. Авель сразу понял. Сера. Он сглотнул. — Но… — он сделал шаг ближе к окну, почти прижался лбом к холодному стеклу. — Ты ведь правда не виновата… лейтенант… Лют. Он запнулся на звании, будто напоминая и ей, и себе, кем они друг другу приходятся. — Не ты же мне крыло сломала. Он неловко повёл повреждённым крылом — осторожно, насколько позволял гипс. Движение вышло слабым, почти жалким. Он сам это почувствовал и тут же отвёл взгляд, но было поздно. Лют это увидела. Её лицо дёрнулось. Челюсть сжалась так, что на скулах проступили жилы. Кулаки стиснулись, металлический протез тихо скрипнул от напряжения. Из горла вырвался глухой, животный рык — не угроза, не злость на него. На себя. На всё. — Заткнись, — прошипела она, но голос сорвался, стал хриплым. — Ты нихрена не понимаешь. Она сделала шаг назад, потом ещё один, словно расстояние между ними вдруг стало невыносимым. Крылья распахнулись резко, с сухим хлопком, разрезая вечерний воздух. — Не лезь туда, где тебя сожрут, командир, — бросила она напоследок, уже поднимаясь. И взмыла. Рывком, резко, почти агрессивно — так, что поток воздуха ударил в окно, заставив стекло задрожать. Авель дёрнулся вперёд, но было поздно. Тёмный силуэт растворился в фиолетово-розовом свете, стал точкой, а потом исчез совсем. Осталась только прохлада. Авель ещё долго стоял у окна, не двигаясь. Потом медленно опустил руку на раму и всё-таки прикрыл створку. В палате стало тише. Теплее. Но внутри — наоборот. Где-то глубоко, под слоями долга и боли, он понял: она пришла. Значит, ей было не всё равно.