Крылья в пепле 2: Ожившая надежда.

Как только она занесла копьё, готовая всадить его прямо в грудь Вокса — не колеблясь, не моргнув, — пространство перед ней взорвалось. Не просто вспышкой. Не просто светом. Это был разрыв — будто сам воздух не выдержал её ярости и лопнул, разлетаясь осколками сияния. Мир дёрнулся, искривился, звуки площади захлебнулись, словно кто-то резко утопил всё в воде. — Какого хуя, сука, ты чё рехнулась?! — раздался голос. Голос, который она узнала бы где угодно. В аду. В раю. В кошмаре. В смерти. Лют дёрнулась всем телом. Шаг вперёд — инстинкт атаки. Шаг назад — чистый, животный шок. Копьё дрогнуло в руке, свет на лезвии пошёл рябью, как по воде. Она не сразу поняла, куда смотреть. Глаза сами — предательски — упали на разорванное марево света. И там… там стоял он. Адам. — Ебать… — сорвалось у неё едва слышно. Не может быть. Ни черта не может. Наверняка ей просто кажется. Адреналин, дым, кровь, визг толпы — мозг сходит с ума. Это галлюцинация. Это память. Это боль, вывернутая наружу. Но силуэт не исчез. Призрачная фигура стояла в шаге от неё — полупрозрачная, будто вырезанная из солнечного пламени и дыма. Свет огибал его неровно, как если бы сам мир не до конца понимал, как его здесь удержать. Контуры дрожали, переливались, но оставались чёткими — слишком чёткими для иллюзии. Крылья… Его крылья блеснули чем-то нереальным, почти божественным — ослепительно белые, с золотым отливом. И всё же в них была трещина. Надлом. Та самая линия, где в последний раз разошлась плоть, где жизнь вышла из него вместе со светом. Он выглядел так, будто смерть не смогла решить, забрать его целиком или оставить напоминанием. Лют застыла. Не как воин. Как статуя. Кровь будто перестала течь. В ушах заложило. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар — и следующий пришёл слишком резко, болезненно, отдаваясь где-то в горле. Она охнула. Воздух вышел из лёгких рывком, будто её ударили под рёбра. Секунда — и всё внутри неё загорелось. Шок. Гнев. И эта проклятая, выворачивающая нутро тоска, от которой хотелось выть. — Адам?.. — прошептала она, почти беззвучно. Голос дрогнул. Не как у командира. Как у той, кто слишком долго хоронил его в себе. Он ухмыльнулся — знакомо, криво, с той самой наглой насмешкой, от которой раньше хотелось врезать. — Ну наконец-то, — фыркнул он, скрестив полупрозрачные руки на груди. — Я уж думал, ты реально решила погеройствовать тут. Его взгляд — острый, цепкий — скользнул мимо неё. Туда, где за её спиной, в дыму и хаосе, Авель задыхался со сломанным крылом. — Ты нихрена не забыла, да? — добавил Адам тише, но куда жёстче. — Или тебе уже похуй на мои поручения? Лют сжала копьё так, что пальцы побелели. Он смотрел прямо на неё — в упор, как тогда, в тот самый последний раз, когда она видела его живым. Та же злость, режущая, как лезвие. Та же суровость, от которой хотелось вытянуться по стойке «смирно». Та же стальная решимость, будто он всё ещё командовал, всё ещё держал этот мир за горло. — Ты блядь слепая?! — рявкнул Адам-призрак, делая шаг к ней так резко, будто сейчас схватит её за плечи и встряхнёт. Голос ударил по ушам, по костям, по памяти. — Ты вообще башкой своей думала, когда полезла к этому теле-ублюдку с оружием, а?! Это разве походит на принцессочку Ада или её ебаных друзьяшек? Его слова были грубыми, злыми — такими же, как всегда. Вокс, к слову, стоял в нескольких шагах. Огни неоновых экранов отражались на его лице, делая улыбку ещё шире, ещё мерзотнее. Он медленно отступал, словно хищник, который увидел, что добыча отвлеклась. Глаза его блестели любопытством — не тревогой, нет. Интересом. Будто он смотрел спектакль, а не бойню. Толпа ревела. Кто-то заорал что-то про ангелов. В воздух полетела бутылка — она разбилась о стену, разлетевшись осколками и огнём. Кто-то швырнул адский заряд — он взорвался выше, осыпая площадь искрами и дымом. Кто-то рванул вперёд. Хаос густел, как дым в лёгких. Но Лют не видела ничего. Ни Вокса. Ни толпы. Ни ада вокруг. Только Адама. — Я… — она сглотнула, язык будто прилип к нёбу. Грудь сдавило так, что вдох дался с трудом. — Я была близка… Ещё миг — и… — И была бы, как последняя идиотка! — перебил он, не дав договорить. Его голос сорвался в рык, и свет вокруг его фигуры дрогнул. — Ты точно нахуй ничего не забыла? Может, на секунду подумаешь своей красивой головушкой? Ты решила блядь, убить соперника дочери Люцика?! Ты серьезно сейчас? — Я… — она сглотнула. Язык будто прилип к нёбу, во рту стало сухо, как после пепла. Грудь сдавило так, словно на неё навалили бетонную плиту, и вдох дался с усилием, рвано. — Я была близка… Ещё миг — и… — И была бы как последняя идиотка! — Адам врезал словами, не дав ей договорить. Его голос сорвался в звериный рык, и свет вокруг призрачной фигуры дёрнулся, пошёл рябью, будто ткань реальности не выдержала давления. — Ты точно нахуй ничего не забыла?! Может, на секунду подумаешь своей красивой головушкой? Ты решила, блядь, убить соперника дочери Люцика?! Ты вообще понимаешь, что творишь?! И в этот момент за её спиной раздался звук. Не крик. Не полноценный вопль. Что-то среднее — сорванный, захлёбывающийся стон, в котором уже не было сил на боль, только на страх. Лют резко обернулась. Авель висел в воздухе. Его держали за крыло. Не просто держали — выворачивали. Грешник был чудовищно массивным: тело — как у адского борца, перекрученное мышцами, покрытое старыми шрамами и свежими трещинами, по которым сочилась тёмная, густая кровь. Кожа исписана татуировками, будто кто-то годами вбивал в него проклятия. Рога, толстые и тяжёлые, закручивались назад, а пасть была растянута в довольном, слюнявом оскале — из уголков капала чёрная слюна, падая на камни с мерзким чавкающим звуком. Огромная когтистая лапа сжимала Авеля у самого основания крыла — так, будто это был не живой ангел, а туша на крюке. Перья сыпались вниз медленно, одно за другим, белые, запачканные кровью и золотистой пылью. Крыло было вывернуто под невозможным углом. Авель дёрнулся. — А… — вырвалось у него, слабо, почти беззвучно. Голова мотнулась, губы дрожали, дыхание сбилось, стало коротким и рваным. Лют почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло. Адам усмехнулся, бросив взгляд в ту сторону. — О, — протянул он лениво, с откровенным пренебрежением. — А мой гадёнышек тоже здесь. Он склонил голову набок, будто разглядывал надоедливую мелочь. — Чисто похуй, — добавил он равнодушно. — Пусть выкручивается сам, как хочет. Или ты у нас теперь в спасители слабых и бедных собралась? Лют нахмурилась. Не сразу. Секунда тишины — слишком плотной, слишком опасной. В её глазах что-то сменилось: сомнение исчезло, уступив место глухой, тяжёлой ярости, той самой, от которой не кричат — убивают. Она медленно выдохнула. А потом повернулась к Адаму и выплюнула: — Иди нахуй. Копьё она прижала к себе, как продолжение собственного тела. Крылья рванулись, воздух разорвался от резкого взмаха — и Лют сорвалась с места, уносясь прочь от сцены, от Вокса, от шума и слов. Призрачный Адам скользнул следом — не летел, а будто **протекал** сквозь воздух, оставляя за собой рябь света и раздражающе знакомую ухмылку. — Ну так что, — протянул он лениво, заложив руки за голову. — Какой у нас теперь план, а? Импровизация? Паника? Или ты просто решила поразмахивать крыльями, пока мозги не догонят? Лют не ответила. Она летела вперёд, не выбирая направления, просто прорывая пространство. Крылья били резко, с надрывом, каждый взмах отдавался в плечах тупой болью. Внутри всё кипело, бурлило, как перегретый металл — злость, стыд, вина, ненависть, всё сразу, без формы и выхода. — Как же меня всё бесит… — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. — И зачем я вообще сюда попёрлась… — О-о, — тут же подхватил Адам, не упуская ни мгновения. — Классика. Ты просто послушала Авеля, как послужной пёс. Что, память отшибло? Или тебе нравится быть такой… — он окинул её оценивающим взглядом, — …аля-послушницей для неженки? Что-то внутри Лют щёлкнуло. Резко. Болезненно. — Ты можешь хоть на секунду заткнуться?! — рыкнула она, резко разведя руки. Воздух взорвался волной давления. Каменная крошка сорвалась с балконов, вывески задребезжали, несколько грешников внизу обернулись, заорав и попятившись. Кто-то ткнул пальцем в небо, кто-то заорал про ангелов. И Авель тоже это увидел. Он стоял у края площади, среди обвалин и дымящихся плит, чудом вырвавшись из хватки. Крыло было порвано и висело криво, он прижимал его к себе обеими руками, будто пытался удержать собственную плоть на месте. Пальцы дрожали, перья сыпались вниз, оставляя за ним тонкий след. Взгляд — растерянный. Пустой. Слишком живой для того, кто только что был мясом в лапах чудовища. Он видел, как Лют улетает. Видел, как её силуэт удаляется, как чёрные крылья режут дым. И внутри у него всё осело. Вот и всё, — мелькнуло. Она ушла. Что он мог сделать? Он сделал шаг — нога подкосилась, и он врезался плечом в камень, стиснув зубы, чтобы не заорать. Мир вокруг шумел, плыл, голоса грешников накатывали волнами. Кто-то смеялся. Кто-то приближался. Адам, зависнув рядом с Лют, прищурился и посмотрел вниз. — О, — усмехнулся он, — смотри-ка. Твоя проблема ещё жива. Лют замерла в воздухе. Всего на долю секунды. Но этого хватило. Её взгляд метнулся вниз — и она увидела его. Сломанного. Кровавого. Стоящего у края, как загнанного зверя, который всё ещё надеется, что его не заметят. Челюсть сжалась так, что хрустнуло. — Блядь… — выдохнула она. Крылья дёрнулись. И без слова, без ответа Адаму, Лют резко развернулась, сорвалась вниз — не красиво, не по-ангельски, а как падающий нож. Адам расхохотался — коротко, хрипло, с той самой смесью злости и гордости. — Ну вот, — бросил он ей вслед. — Так бы сразу. У Лют не было ни секунды на сожаление. Ни крохи на раскаяние. Ни места для слёз, жалости или выдержки. Внутри всё пульсировало — густым, вязким огнём, будто ей в грудь залили расплавленный металл и забыли вынуть. Ярость, злость, боль, обида — не по очереди, не слоями, а одним комком, который жёг внутренности и требовал выхода. Она впечаталась в пространство перед Авелем так резко, что воздух хлопнул, словно от удара. Каменная крошка посыпалась вниз. Он дёрнулся всем телом, рефлекторно, как зверёк, которого настигли сзади. Пальцы судорожно сжали порванное крыло, дыхание сбилось. — Какого хуя ты вообще попёрся за мной?! — рявкнула Лют, и её голос был не просто злым — стальным, холодным, режущим. — У тебя что, мозги скисли, раз ты решил бросаться в толпу грешников?! Она нависала над ним — чёрные крылья распахнуты, силуэт острый, угрожающий. Свет от пожаров снизу подсвечивал её снизу, делая лицо резким, почти нечеловеческим. Глаза горели так, будто она уже выбирала, кого убивать следующим. Авель попытался что-то сказать. Что-то оправдательное. Что-то глупое. Что-то, что он не успел сформулировать. Золотой протез врезался ему в грудь резким, выверенным движением — не удар, нет. Толчок. Контрольный. Болезненный ровно настолько, чтобы он понял: говорить сейчас — ошибка. Он захрипел, отступил на полшага, споткнулся о камень. Крыло дёрнулось — и он стиснул зубы, чтобы не заскулить снова. — Шевели задом, выродок, — прошипела Лют, наклоняясь ближе, так, что он почувствовал жар её дыхания. — Или ты правда хочешь, чтобы тебе порвали и второе крыло, а? Её пальцы сжались на его вороте — не душа, но удерживая, как держат непослушную добычу. В этом прикосновении не было заботы. Было требование. Приказ. Последний шанс. Вокруг ад дышал: где-то орали грешники, грохотали обломки, по воздуху шли волны жара и вони. И всё это было слишком близко. Слишком опасно. Слишком непростительно. Авель кивнул — резко, дёргано. Не потому что понял. Потому что выжил. — Вот и умница, — процедила Лют с ядовитым презрением. — А теперь двигайся. Быстро. Пока я ещё решаю, стоит ли тебя спасать. Она развернулась первой, уже пробивая путь, не оглядываясь — зная, что он пойдёт. Потому что если он не пойдёт — ей влетит. Не фигурально. Не «ай-ай». По-настоящему. Ей влетит за него — за этого никчёмного, презираемого ею ублюдка, за неудавшуюся, кривую копию Адама. Того самого Адама, который был для неё всем. Командиром. Осью. Опорой.Тем, ради кого она грызла глотки и ломала кости без колебаний. Смешно. До колик. До тошноты. И всё же — где-то на самом дне её сознания, выжженного бессонными ночами, часами пустой ярости, одиночества и скорби, оставались крошки здравого смысла. Тонкие, как треснувшее стекло. Опасные, но всё ещё целые. Лют шла первой, корпус чуть наклонён вперёд, плечи напряжены. Взгляд — ястребиный, острый, беспощадный — скользил по толпе грешников, по развалинам, по оголённым проводам адской инфраструктуры, по крышам, откуда могли прыгнуть. Она не просто смотрела — просчитывала. Ад вокруг жил своей жизнью: визжал, ржал, дымился. Неон мигал, кровь стекала по плитам, воздух был густой, жирный, как испорченное масло. Каждый шаг давался с усилием — не телом, нервами. Авель ковылял за ней, спотыкаясь, сжимая порванное крыло, оставляя за собой золотистые пятна. Он молчал. И это было правильно. Любой звук сейчас мог стоить ему зубов — или жизни. Белоснежные перья были перемазаны золотистой кровью, свет падал с них клочьями, как сгоревшая ткань. Каждое движение Авеля оставляло на плитах тонкие, светящиеся разводы — будто он истекал не кровью, а самим небесным светом. Этот свет гас прямо на камне, впитывался Адом жадно, алчно. Его тело дёргалось, плечи дрожали, губы побелели от того, как сильно он сжимал зубы, не позволяя себе кричать. Только короткие, сорванные вдохи, только тихие, почти детские звуки боли, которые он не успевал подавлять. Где-то совсем рядом кто-то заорал — Лют не обернулась. Она резко дёрнула копьё из тела поверженного грешника, и свет с клинка стекал каплями, шипя о камень. И в этот момент Лют была не просто ангелом. Она была оружием. Щитом. И последним шансом, который Ад так опрометчиво решил отнять. — Я должна тебя вытащить, долбоёб! — рванулось из неё, зло, с хрустом в челюсти. — А всё остальное — похуй, что ты там себе навыдумывал! Она метнула взгляд на площадь. Сквозь дым, огонь и рев толпы Вокс всё ещё был там — стоит, как на сцене, будто это чёртов спектакль. Голова чуть наклонена, ухмылка ленивая, сытая. Теле-ублюдок, который уже решил, кого будет потрошить следующим. — Оу, детка… — раздалось сверху, лениво, с насмешливой хрипотцой. Адам. Призрачный, полупрозрачный, летел над ними, заложив руки за голову, будто наблюдал за уличным представлением. Ухмылка — та самая, гадкая, до боли знакомая. — Как же тебе, блядь, тяжело сейчас, — хохотнул он. — Разрываешься между своими ебучими моральными устоями и тем, как сильно хочешь всё тут спалить к хуям. Лют не ответила. Даже не обернулась. Челюсть сжалась так, что заскрипели зубы. Крылья дёрнулись — коротко, раздражённо. Она знала: если скажет хоть слово — сорвётся. А сорвётся сейчас — значит, потеряет контроль. — Смешно, да? — продолжал Адам, снижаясь чуть ближе, заглядывая ей в профиль. — Ты его ненавидишь. Презираешь. И всё равно тащишь, как будто он — последний кусок тебя самой. Он фыркнул. — Прямо как я когда-то тащил тебя, а? Лют резко свернула в узкий пролом между обрушенными стенами, так что Авель едва не врезался в неё. Она вскинула руку — без слов, без взгляда — стой тут. Проверила пространство, оценила тени, слушала. — Заткнись, — бросила она наконец. Тихо. Глухо. Так, что это было хуже крика. Адам ухмыльнулся шире. — У-у, задел? — протянул он. — Значит, я прав. Она снова двинулась вперёд. Потому что стоять — нельзя. Потому что если остановится — начнёт думать. А если начнёт думать — сломается. Лют шла, таща за собой ненависть, память и живую проблему с поломанным крылом. Шла сквозь ад. Сквозь себя. Авель не спрашивал, кому именно она бросала эти гневные, рваные реплики. Он не осмелился бы — не сейчас, не в эту секунду, когда воздух вокруг Лют был натянут, как жила перед разрывом. И всё же было бы ложью сказать, что он никогда не слышал этого прежде. Иногда — в редкие, вязкие ночные часы, когда Небеса погружались в полусон, а коридоры пустели, — Авель задерживался в своём кабинете. Бумаги, приказы, отчёты, имена погибших и живых — всё это лежало перед ним неровными стопками, а ответственность давила сильнее любого доспеха. И тогда, сквозь камень и расстояние, доходило. Из комнаты отца. Разбитой. Опустевшей. Запертой, но никогда по-настоящему тихой. Оттуда доносилось бормотание Лют — глухое, злое, обрывистое. Не крик, нет. Крик был бы проще. Это было что-то хуже: разговоры в никуда, рывки фраз, всплески ярости, внезапные паузы, после которых следовал ещё более жёсткий поток слов. Словно она спорила. Словно оправдывалась. Словно снова и снова пережёвывала одно и то же, не находя выхода. Иногда она называла имя Адама. Иногда — нет. Иногда просто рычала, будто зверь, загнанный в клетку собственных мыслей. Это пугало. Не потому что Лют была страшной — она всегда была такой. Пугало то, что в этих ночных монологах не было адресата. И конца. И покоя. Авель тогда сидел, затаив дыхание, боясь даже перелистнуть страницу, словно любой звук мог выдать его присутствие и нарушить что-то хрупкое, опасное. Его ум — ещё не обкатанный войнами, не закалённый постоянной жестокостью — цепенел. Он не знал, что делать с этой стороной Лют. Не знал, можно ли вообще с ней что-то сделать. И потому он выбрал молчание. Как выбирают укрытие во время обстрела: не потому что оно надёжно, а потому что другого нет. Сейчас, в Аду, это ощущение вернулось с пугающей ясностью. Та же интонация. Та же рваная злость. То же чувство, что любое неосторожное слово — и он напорется на колючую проволоку, которая не просто ранит, а рвёт до кости. Их отношения никогда не были тёплыми. Они были… функциональными. Острыми. Опасными. Авель знал: одно неверное движение, одно «не вовремя» сказанное слово — и она пошлёт его к чёрту, не оборачиваясь. Не из ненависти даже, а из необходимости — как отбрасывают лишний груз в разгар бури. Поэтому он шёл молча. Сжимал зубы. Дышал через боль. Лют двигалась вперёд, не оглядываясь. Шла — нет, прорывалась — сквозь адскую мешанину улиц, дыма и криков, будто если остановится хоть на секунду, всё внутри неё просто развалится. Крылья были распахнуты наполовину — не для полёта, а для баланса, для угрозы. Чёрные перья подрагивали, осыпаясь пеплом, кончики местами подпалены, но ей было плевать. Каждый шаг отдавался в спине тупой болью, металл протеза тихо скрипел, когда она переносила вес, но Лют шла так, будто боли не существовало. Или будто она была слишком привычной, чтобы обращать на неё внимание. Воздух вокруг был густой, липкий, пах гарью, серой и чем-то сладковато-гнилым. Камни под ногами были тёплыми, местами плавились, как воск. Где-то в стороне визжали грешники, кто-то смеялся, кто-то кричал от боли — Ад жил своей обычной жизнью, не обращая на них ни малейшего внимания. Лют не смотрела по сторонам. Не потому что не видела. А потому что слишком хорошо видела. Каждое движение в толпе она отмечала краем зрения. Каждый силуэт, каждый резкий жест, каждый всплеск демонической энергии — всё фиксировалось где-то глубоко, на уровне инстинкта. Хищного, отточенного годами истреблений. Она знала: если кто-то рванёт — она успеет. Если кто-то замахнётся — он не закончит движение. Позади, спотыкаясь и задыхаясь, шёл Авель. Он старался держаться. Честно. Но сломанное крыло тянуло вниз, боль накатывала волнами — тупыми, тянущими, с резкими вспышками, когда он делал слишком широкий шаг или задевал крылом обломки. Он прижимал его к себе, пачкая ладони золотистой кровью, пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Он смотрел на её спину. Прямая. Жёсткая. Словно вырубленная из камня. И в этом было что-то пугающе надёжное. Лют молчала. Не бросала больше оскорблений. Не оглядывалась, чтобы проверить, идёт ли он. Это было хуже, чем крик. Тишина вокруг неё была напряжённой, как перед взрывом. Внутри неё всё клокотало — это чувствовалось почти физически, будто от неё исходил жар. Ярость не ушла. Она просто ушла вглубь, сжалась, стала плотной, опасной. Адам где-то рядом — Лют чувствовала это кожей, хотя не смотрела. Его присутствие висело над ней, как тень, как незакрытая рана. Он не говорил. И это тоже было плохим знаком. Каждый шаг вперёд был не просто движением — это было бегство. От мыслей. От вины. От имени, которое жгло горло. Не оборачивайся. Не думай. Иди. Она шла, потому что если остановится — придётся **смотреть**. На Авеля. На его кровь. На то, что из-за него — из-за этого слабого, неуместного, живого — ей снова приходится выбирать. А выбирать она ненавидела больше всего. Поэтому Лют просто шла вперёд. Сжав зубы. С пустым, холодным взглядом. И с ощущением, что Ад вокруг — это ничто по сравнению с тем, что сейчас творилось у неё внутри. Перед ними вырос очередной урод — будто сам Ад решил выдавить из себя ещё одну мерзость. Он был не просто массивным — несуразным, перекошенным, словно собранным наспех из чужих обломков тел. Одна нога короче другой, плечи асимметричны, кожа натянута на кости так, будто вот-вот лопнет. Пасть раскрылась слишком широко — не по-человечески, не по-демонически, а неправильно, с влажным хрустом челюстей. Чёрная слюна тянулась нитями, капала на раскалённый камень и шипела. Глаза были мутные, стеклянные — но жадные. Голодные. Он не рычал. Не угрожал. Просто бросился. Без колебаний, без слов — лапы вытянулись вперёд, когти скребнули воздух. Он тянулся к Авелю — к сломанному крылу, к горлу, к любой слабой точке. Как хищник, который сразу чует, кто здесь добыча. Лют даже не остановилась. — Сдохни. Слово упало тяжело, как камень, брошенный в колодец. Без ярости. Без крика. Без лишнего дыхания. Она рубанула. Свет вырвался из клинка не вспышкой — взрывом. Пространство между ними будто разорвало, воздух с треском лопнул, как натянутая кожа. Удар прошёл насквозь: через плоть, через кости, через саму мысль о нападении. Тело урода отбросило к стене с влажным, отвратительным звуком, словно мешок с мясом швырнули о камень. Плита пошла трещинами, осыпаясь пылью и осколками. Что-то хрустнуло — позвоночник или рёбра, неважно. Лют даже не посмотрела. Она не замедлилась ни на шаг, не обернулась, не проверила, дышит ли он ещё. В Аду такие проверки были излишними — если не сейчас, то через секунду. Авель споткнулся, едва удержался на ногах. Его дыхание сбилось окончательно, каждый вдох выходил с сиплым свистом, боль рвала грудь изнутри. — Ты… — выдавил он, голос дрожал, будто держался на последней нитке. — Ты слишком… рискуешь… Она даже не повернула головы. — Заткнись, — прошипела она, и её голос был низким, сдавленным, натянутым, как проволока перед разрывом. — Мне и так пришлось расхлёбывать твои косяки, мудила. Крылья за её спиной дёрнулись, отбрасывая пепел. Шаг. Ещё шаг. Вперёд. Для неё это был не бой. Это было расчищение пути. Авель задыхался. Каждый вдох был поверхностным, резким. Пот стекал по вискам, смешиваясь с золотистой кровью. Он чувствовал, как крыло немеет — не от облегчения, а от того, что боль медленно переходила в опасную пустоту. — Лют… — снова попытался он, голос сорвался. — Я не хотел— Она резко остановилась. Так внезапно, что он едва не врезался в её спину. Лют повернулась вполоборота, и в её взгляде было что-то настолько холодное и острое, что у него внутри всё сжалось. — Мне плевать, чего ты хотел, — сказала она тихо. Слишком тихо. — Хотел — не хотел. Здесь это не валюта. Она шагнула ближе, почти нависла над ним. Чёрные крылья чуть распахнулись, отбрасывая тень, и в этой тени Авель вдруг почувствовал себя совсем маленьким. Сломанным. Неуместным. Она развернулась обратно так же резко, будто разговор был закончен ещё до того, как начался. — Двигаемся, — бросила она. — И если ещё хоть одна тварь сунется — держись ближе. Мне не хочется отмывать тебя с мостовой. Они пошли дальше. Лют шла первой, рассекая адскую улицу, как клинок. Каждый её шаг был обещанием насилия. Каждый взмах крыльев — угрозой. А за её спиной, спотыкаясь и цепляясь за остатки сил, шёл Авель, понимая с пугающей ясностью: если он выживет сегодня — это будет не благодаря свету, не благодаря вере и уж точно не благодаря миру. Рывок вышел резким, почти жестоким. Лют не предупредила. Просто взмыла — резко, рвущим движением, будто выдирала себя из самой ткани Ада. Поток горячего воздуха ударил в лицо, обжёг лёгкие. Камни, пепел, ошмётки плоти и мусор закрутились под ними в бешеном вихре. Авель на долю секунды замер. Страх ударил мгновенно — холодный, парализующий. Земля уходила вниз слишком быстро, слишком далеко. Толпа грешников под ними превращалась в хаотичное, шевелящееся пятно. Кто-то тянул руки вверх, кто-то стрелял, кто-то орал от восторга, чуя добычу. Я не смогу. Мысль была простой и страшной. Но выбора не было. Он рванулся следом. Крылья раскрылись рывком — не плавно, не красиво. Повреждённое крыло отозвалось вспышкой боли, такой острой, что в глазах потемнело. Внутри что-то хрустнуло, будто кость снова попыталась сломаться. Он заскулил — коротко, сдавленно, сквозь зубы, — но воздух уже подхватил его. Он летел. Криво. Неровно. С перебоями. Каждое движение отдавалось в плечо огнём. Перья на сломанной стороне дрожали, не слушались до конца, но… работали. Держали. Сопротивлялись падению. Авель задышал рвано, с надрывом, будто впервые понял, что всё ещё жив. Лют была впереди — тёмная, быстрая, как выпущенный с цепи снаряд. Она не оглядывалась. Не проверяла, держится ли он. Считала это его проблемой. Под ними проплывали крыши, обвалившиеся балконы, обугленные карнизы. Где-то внизу грешники дрались за куски чужих тел, кто-то орал от восторга, кто-то — от ужаса. Вверх летели искры, проклятия, обломки. Один кусок металла пролетел слишком близко — Лют дёрнула крылом, отбив его без взгляда, как надоедливое насекомое. Она летела быстро. Слишком быстро для него. Авель чувствовал, как силы утекают. Как крыло наливается свинцом. Каждый взмах требовал усилия, которого становилось всё меньше. Мир начал пульсировать по краям зрения, шум в ушах смешивался с биением сердца. — Не отставай, — бросила она через плечо, голос терялся в реве ветра, но приказ был ясен. Авель стиснул зубы. Кивнул, хотя она и не смотрела. Он летел из чистого упрямства. Из боли. Из страха. И где-то глубоко, против воли — из злости на самого себя. Они ушли далеко. Так далеко, что рев толпы остался позади, превратился в глухой фон, будто Ад наконец захлебнулся собственным шумом. Воздух стал холоднее — не чище, нет, просто менее пропитанным чужой жадностью. Дым рассеивался клочьями, открывая горизонт. И там, впереди, как насмешка над всем происходящим, маячил он. Отель. Высокий, вычурный, слишком живой для этого места. Неоновые огни резали глаз, вывеска пульсировала мягким, почти уютным светом — как обещание, в которое никто по-настоящему не верил. Искупление. Спасение. Шанс. Всё то, от чего у Лют сводило челюсть. Но она прилетела сюда не ради мести. Не сейчас. В груди горел огонь — яростный, обжигающий, не дающий дышать. За зданием отеля, чуть в стороне, чернели руины старого — обвалившегося, искорёженного, давно забытого. Камни там были пропитаны светом, который когда-то вырвался из разорванного тела. Место гибели Адама. Его место. И Лют хотела… нет, должна была там побыть. Хотя бы миг. Хоть как-то почтить память того, кто был для неё всем: командиром, якорем, смыслом, проклятием. Другого шанса могло и не быть. Где-то над головой раздалось знакомое цоканье языком. — О-о-о, — протянул Адам, материализуясь рядом, полупрозрачный, с ленивой ухмылкой, будто это не он умер, а просто вышел покурить. — Смотри-ка, мы снова возле дворца надежды и розовых соплей. Ностальгия, детка? Лют даже не повернула головы. Она смотрела вперёд. На руины. На точку, где мир когда-то сломался окончательно. Решимость горела в ней ровным, опасным пламенем — таким, что выжигает всё лишнее, оставляя только цель. И именно поэтому она не заметила. Не услышала сразу. Резкий хлопок воздуха. Неровный, сорванный взмах крыльев. Авель. Он вдруг сорвался вниз, будто кто-то обрубил ему опору. Пикировал резко, некрасиво, без контроля. Повреждённое крыло дёрнулось — и вывернулось неестественно, с мерзким, сухим хрустом, который было слышно даже на расстоянии. Перья разлетелись, как вырванные страницы. — Блять. Слово вырвалось у Лют рыком. Она сорвалась следом мгновенно, не думая, не просчитывая. Крылья ударили воздух так сильно, что поток снёс пепел с крыш. Она рухнула за ним вниз, едва успев разглядеть, как Авель чудом приземляется на крышу одного из адских зданий — перекатываясь, ударяясь плечом, едва не срываясь за край. Он остался лежать. Дёргающийся. Сломанный. Сдавленно хрипящий. Лют приземлилась рядом тяжело, с треском — плитка пошла трещинами. Она подскочила к нему, резко перевернула, пальцы впились в его куртку. — Ты совсем ебанулся?! — рявкнула она, голос сорвался в чистую ярость. — Я тебя тащу через Ад, а ты что делаешь?! Решил самовыпил устроить?! Авель застонал, стиснув зубы, глаза были стеклянные, полные боли. Крыло лежало под неправильным углом, сустав распухал на глазах, кровь медленно пропитывала перья. Он попытался что-то сказать. Не вышло. Только сиплый, сорванный вдох. Лют выругалась снова — тише, грязнее. Осмотрела его быстрым, цепким взглядом, как поле боя. — Сука… — процедила она. — Если ты себе ещё и позвоночник угробил, я тебя лично добью, понял? Где-то над ними материализовался Адам, зависнув в воздухе, скрестив руки. — Ну нихуя себе, — протянул он с ухмылкой. — Грациозно, малыш. Прямо как я в первый раз с небес навернулся. Ну и мямля блять, и в кого он такой?! Лют ничего не ответила, сжимая зубы. Авель захрипел, наконец вдохнув. Глаза были стеклянные, зрачки расширены, лицо побелело до пепельного оттенка. — Я… не хотел… — прошептал он, слова распадались. — Крыло… отказало… — Я ВИЖУ, — рявкнула Лют, и это было не просто зло — это был срыв. — Я, блядь, прекрасно это вижу! Она посмотрела на крыло. Сустав был вывернут полностью. Кость пробивала плоть, кровь стекала по перьям, капала на крышу, оставляя тёмные пятна. Крыло дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — нервная, болезненная агония. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — прошипела она, резко сжимая его плечо, удерживая, чтобы он не дёрнулся. — Ты не «пикировал». Ты, блядь, убивался! Он сжал зубы, зажмурился. Слёзы проступили сами — не от слабости, от боли, которую невозможно было удержать внутри. — Я не хотел тебя подставлять… — выдавил он сквозь хрип. — Я просто… я не смог удержаться… Лют замерла на секунду. Очень короткую. — Ты уже меня подставил, — сказала она тихо. — С того самого момента, как родился. Жёстко. Грубо. Несправедливо. Но правдой, которая резала её саму. Она резко выпрямилась, оглядываясь. Крыша была относительно пустой, как и окружающая их местность. — И не смей рыдать, как какая-то сучка, понял?! — рявкнула она через плечо, даже не оборачиваясь. — Не смей осквернять это место. Это место памяти лучшего экзорциста. Слова упали тяжело, как плита. Лют подошла к самому краю крыши. Камень под сапогами был раскрошен, пропитан гарью и старой кровью — чужой, впитавшейся за годы. Внизу мерцал Ад: вывески, дым, огни, хаотичное движение — всё это теперь казалось далёким, почти ненастоящим. Будто мир существовал где-то отдельно от неё. А там, за линией зданий, за кислотным неоном и фасадом проклятого отеля, лежали руины старого корпуса. Место, где всё кончилось. Где металл, свет и плоть сплелись в последний крик. Где Адам пал. Лют смотрела туда, не моргая. Взгляд был острый, хищный, но внутри — пустота, выжженная до основания. Память накатывала не образами, а ощущениями: гул в ушах, вкус крови во рту, запах раскалённого камня и тот короткий, невозможный момент, когда она поняла, что не успевает. Плечи дёрнулись — едва заметно. Она быстро вдохнула, глубоко, резко, будто выдирала воздух из мира силой. Позади Авель сжал губы. Он слышал её слова. Каждое. И не смел даже всхлипнуть — только дыхание срывалось, рваное, неглубокое. Слёзы жгли глаза, но он моргал, сжимал кулаки, вдавливал ногти в ладони, лишь бы не издать ни звука. Он знал это имя. Знал, кем был Адам для неё. Лют стояла, застыв, словно вцепившись всем телом в этот момент, в это место, которое было одновременно настоящим и прошлым, адом и воспоминанием. В голове пронеслись образы — резкие, как удары ножом: он лежит перед ней, окровавленный, дыхание срывается, глаза встречаются, а на губах слабая, почти смирившаяся улыбка; потом момент, когда её затягивают в портал, отрывая от него, не давая даже нормально попрощаться. В памяти осталась его кровь — золотистая, густая, сверкающая на пальцах её уцелевшей руки, как символ всего того, что она потеряла, и того, что не успела вернуть. Каждое дыхание давалось с трудом, грудь сжимала боль, как будто сама память о нем впилась в ребра когтями. Если бы не Авель рядом, если бы не его осторожное присутствие, Лют бы уже давно сорвалась, разрыдавшись без удержу — не сдержанно, а всей, что есть, пропитывая воздух своим горем, своим гневом и беспомощной болью. Его лёгкая тревога, тихие всхлипы, этот нерешительный взгляд удерживали её от полного падения, заставляя держаться хотя бы для него. Но в груди всё ещё пылала ярость — ярость на себя, на Ад, на судьбу, на то, что забрала его, и на то, что мир продолжал существовать, будто ничего не случилось. Слёзы хотели прорваться, но Лют стиснула зубы, сжала кулаки, и только тёмные крылья слегка дрожали от сдерживаемого катаклизма внутри неё — буря воспоминаний и боли, которая могла разорвать её на части. Знал бы кто-нибудь, как сильно она этого хотела. Не просто уйти — сбежать. Развернуть крылья, рвануть в небо и оставить всё к чёрту: приказы, статус, имена, обязанности. Улететь туда, где камень ещё тёплый от его крови. Где воздух до сих пор помнит последний выдох Адама. Упасть на эти проклятые руины и позволить себе то, чего она не позволяла с того самого дня — сломаться. Реветь, выть, царапать камень, ненавидеть небо, Ад, себя. Дать отчаянию разодрать её до костей. Она хотела этого до дрожи в пальцах. До тошноты. До боли в челюсти, от того, как сильно она сжимала зубы. Но за спиной раздалось хриплое, неровное кряхтение. Авель. Он полусидел, привалившись к обломку крыши, бледный, мокрый от пота. Дрожащими руками пытался прижать сломанное крыло к груди, будто надеялся, что если сжать достаточно сильно — боль отступит, кости встанут на место, а страх исчезнет. Его дыхание было рваным, коротким, как у зверя, загнанного в угол. Каждый вдох давался через усилие. И это приземлило её. Она могла ненавидеть его. Могла презирать. Могла видеть в нём жалкую тень Адама — неудавшуюся, слабую копию, за которую ей теперь прилетит от Серы. Но бросить его тут? Нет. Не сейчас. Не вот так. Если она улетит — он не выживет. Если она поддастся — всё, что осталось от неё самой, рассыплется окончательно. И это злило сильнее всего. Она чувствовала, как разрывается. Не образно — по-настоящему. Словно её тянут в разные стороны за крылья, за позвоночник, за саму суть. Одна часть рвалась назад, к руинам, к памяти, к боли, которая хотя бы была честной. Другая — стояла здесь, сжимая челюсти, считая вдохи, удерживая контроль только потому, что должна. Не потому что хочет. Потому что иначе — конец. Статус. Долг. Имя. Всё это вдруг казалось такой же тюрьмой, как и Ад под ногами. Лют медленно выпрямилась. Плечи были напряжены, крылья — тяжёлые, словно налитые свинцом. Она не обернулась, но слышала его — каждый болезненный вдох, каждый тихий стон, который он старался проглотить, чтобы не раздражать её ещё больше. — Чёрт… — выдохнула она сквозь зубы, почти неслышно. Не молитва. Не жалоба. Приговор самой себе. Она не могла уйти. И она ненавидела себя за это так же сильно, как ненавидела весь этот мир. Внезапно сзади раздался резкий треск, сухой и гулкий, будто лопнула сама кость мира. А затем материя разверзлась. Не вспышкой — надломом. Пространство повело, потянуло в стороны, воздух сжался и застонал, словно не желая пропускать её. Реальность дрогнула, покрылась тонкими, светящимися трещинами — и из этого разлома шагнула Сера. Она не выходила. Она являлась. Величественная и холодная, как приговор, отлитый в свет. Белоснежные крылья расправились за её спиной медленно, торжественно, будто само небо склонилось перед ней. Свет вокруг неё был не тёплым — стерильным, режущим, безжалостным. Он не грел — он обнажал. Смывал иллюзии. Оставлял только правду и вину. Каждый её шаг отдавался в воздухе низким, гулким эхом. Не звук — давление. Как если бы сама стихия склонялась, уступая дорогу. Камень под ногами едва заметно трескался, пыль оседала, а хаос вокруг — даже Ад — будто инстинктивно отступал. Лют почувствовала её ещё до того, как обернулась. Позвоночник сжался. Крылья дёрнулись. Мышцы напряглись рефлекторно, по-военному. Сера. Не страх — нет. Холодное, выученное напряжение, вбитое годами подчинения. Сера окинула взглядом крышу. Быстро. Хищно. Без лишних движений. Грешников здесь уже не было — и это она отметила лишь краем сознания, как нечто несущественное. Её внимание сразу, безошибочно, нашло Авеля. Он лежал на плите, как брошенный осколок чего-то когда-то цельного. Крыло смято, перья торчат под неестественными углами, кое-где сломанные стержни пробивались сквозь плоть. Лицо белое, почти прозрачное, губы посинели. Грудь поднималась рывками — каждый вдох был маленькой победой над болью. Сера остановилась. На долю секунды. Её взгляд стал ещё холоднее. — Авель, — произнесла она негромко. Не с тревогой. Не с нежностью. Как констатацию факта. Лют почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от вины — от понимания, что сейчас всё пойдёт по наихудшему сценарию. Сера перевела взгляд на неё. Авель с трудом приподнял голову. Глаза расширились, в них мелькнуло узнавание — и страх. Он попытался шевельнуться, но тут же зашипел от боли, пальцы судорожно сжались на камне. — Я… — начал он, хрипло, — я в порядке… Ложь была жалкой. Очевидной. Почти трогательной. Сера даже не посмотрела на него снова. — Молчи, — сказала она тихо. И он замолчал. Не потому что хотел — потому что не смог ослушаться. Тишина упала тяжёлая, звенящая. Лют стояла прямо, как учили. Подбородок поднят. Крылья сведены. Но внутри всё клокотало: ярость, усталость, боль, эта проклятая, липкая тоска, которую она так старательно держала под замком. Если сейчас… Если сейчас я скажу лишнее… Сера сделала шаг ближе к Авелю, затем — к Лют. Сера нахмурилась — и это было куда страшнее крика. А потом она взорвалась. — КАК ЭТО ПОНИМАТЬ, ЛЕЙТЕНАНТ?! — её голос хлестнул по пространству, как кнут, и воздух вокруг задрожал. Свет вокруг неё стал резче, больнее, будто сама реальность сжималась от давления. — ПОЧЕМУ ОН ПОСТРАДАЛ?! Она шагнула вперёд — резко, без предупреждения. Камень под её ногой раскололся, трещины побежали по крыше, осыпаясь вниз пылью. — ТЕБЕ ЖЕ БЫЛО ЯСНО СКАЗАНО — защищать его! — продолжала она, не сбавляя громкости. — ЗАЩИЩАТЬ, Лют! Не геройствовать! Не лезть в бой за личные обиды! Не устраивать самосуд в Аду! Сера указала на Авеля — резким, обвиняющим жестом. — Посмотри на него! — почти выкрикнула она. — Он командир экзорцистов, а не пушечное мясо! Ты понимаешь, что это значит?! Или для тебя приказы — просто звук?! Авель вздрогнул. Попытался подняться — тут же рухнул обратно, зашипев сквозь зубы. Он не смел смотреть на Серу. Глаза были опущены, пальцы судорожно вцепились в камень, будто он пытался удержаться за реальность. Сера даже не обратила на это внимания. — НЕУЖЕЛИ ТАК ТРУДНО ВЫПОЛНИТЬ ЧТО-ТО ПРОСТОЕ?! — её голос сорвался в яростный резонанс, от которого закололо в ушах. — Ты — опытный офицер! Ты — лейтенант! Или мне напомнить тебе, почему ты вообще ещё носишь этот ранг?! Она остановилась прямо перед Лют. Слишком близко. Свет её глаз был холодным, беспощадным, будто она уже выносила приговор. — Ну? — процедила Сера, понизив голос до опасного, звенящего шёпота. — Ты будешь отвечать или нет? Тишина растянулась, как натянутая струна. Лют стояла неподвижно. Не по стойке «смирно» — жёстче. Крылья сведены так сильно, что перья скрипнули. Челюсть сжата. Внутри всё бушевало: ярость, унижение, боль, и это проклятое имя — Адам — билось в висках, как рана, которую так и не дали закрыть. Она медленно подняла взгляд. И в нём… словно застыли слёзы. Не те, что текут. Не те, что можно стереть тыльной стороной ладони и сделать вид, что ничего не было. Это были слёзы, которые не падают — потому что если упадут, всё рухнет. Потому что за ними — не слабость, а обрыв. Ей было и так тяжело. Слишком. Она только что видела его — там, в том самом месте. В месте памяти. В месте, которое было для неё почти священным. Видела Адама не как призрак, не как голос в голове, а как живое, кровоточащее воспоминание: его взгляд, его кривая улыбка, золотистая кровь на её пальцах, ощущение, как её тянут в портал, не давая даже попрощаться. Слишком больно. Слишком близко. Слишком… несправедливо. Губы Лют дрогнули — едва заметно, почти незаметно для всех, кроме тех, кто знал её слишком хорошо. Она сделала короткий, неровный вдох, словно воздух вдруг стал тяжёлым, густым, как дым. Потом — молча кивнула. Один раз. Медленно. Без слов. Без оправданий. Без попытки защититься. Это был не знак согласия. И не признание вины. Это было признание того, что у неё больше нет сил говорить. Авель всё это видел. Он сидел чуть поодаль, полусогнувшись, прижимая сломанное крыло ближе к груди, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Он видел, как дрогнули её губы. Как взгляд потух на долю секунды — и тут же стал пустым, отстранённым, будто она закрыла дверь внутри себя. Он видел, как она сломалась, не упав. И от этого ему стало страшнее, чем от любой адской твари. Он хотел что-то сказать. Хотел оправдаться. Хотел сказать, что это его вина. Что он сам виноват. Что она не должна… Но он не произнёс ни слова. Потому что впервые понял: если она сейчас заговорит — она может не выдержать. Еще чуть-чуть и она бы разрыдалась, и держалась как могла. — Мы возвращаемся, сейчас. Слово легло плитой. Не приказ — давление. Воздух вокруг Лют сжался, будто невидимые тиски сомкнулись на грудной клетке. Мышцы дернулись — и подчинились раньше, чем разум успел взбунтоваться. Лют застыла. По‑солдатски. Ровно. С ненавистью, вбитой глубоко под кожу. Челюсть ходила ходуном, зубы скрипнули так, что она едва их не раскрошила. Крылья судорожно дёрнулись — раз, другой — и замерли, распластавшись тяжёлой тенью за спиной. В висках пульсировало, кровь гремела, как артиллерия перед залпом. — Сука… — прошипела она сквозь зубы, почти беззвучно. Не Сере. Себе. Сера не ответила. Даже не посмотрела. Для неё Лют уже была объектом, приведённым в рабочее состояние. Она развернулась и пошла к Авелю. Шаги Серы были ровные, мерные, неумолимые, как ход часов перед казнью. Камень под её ногами не трескался — уступал. Пространство подстраивалось, склонялось, как будто ад сам понимал, кто здесь главный. Авель застонал, когда его подняли. Не крик — глухой, животный звук, вырвавшийся из глубины груди. Его тело было тяжёлым, безвольным, сломанное крыло свисало под неправильным углом, перья липли от крови и пепла. Он попытался ухватиться за край плиты, пальцы соскользнули, оставив кровавые разводы. — Тише, — холодно произнесла Сера, не замедляя шага. Она взвалила его на плечо, как ношу. Не бережно. Не жестоко. Функционально. Голова Авеля мотнулась, светлые волосы упали на лицо, дыхание сбилось, перешло в сиплый, рваный хрип. Каждое движение отдавалось болью — это было видно по тому, как дёргалось его тело, как напрягались пальцы, будто он пытался удержаться за реальность. Лют видела всё. И ничего не могла сделать. Её руки дрожали от напряжения, пальцы сами собой сжимались в кулаки, ногти врезались в ладони до крови. Она ненавидела это чувство — бессилие под приказом, старое, мерзкое, знакомое до тошноты. Сера шла к порталу. Разрыв в материи ещё пульсировал — овальный, рваный, с ослепительным светом внутри, от которого щипало глаза и ломило зубы. Оттуда тянуло холодом и стерильностью, небесным порядком, от которого Лют всегда хотелось либо выть, либо убивать. Сера остановилась у самого края портала и обернулась. Взгляд скользнул по Лют — быстрый, оценивающий. Проверяющий, на месте ли оружие. — Мы возвращаемся, лейтенант. Лют дёрнулась было вперёд — инстинктивно, резко, всем телом, как зверь, почуявший добычу, — и тут же застыла, поймав себя на полушаге. Мышцы ещё дрожали от готовности рвануть, от желания сорваться и вцепиться в саму реальность, разорвать её когтями. Грудь вздымалась тяжело, рвано, дыхание вырывалось наружу с глухим, сдерживаемым рычанием, будто ей приходилось буквально удерживать себя за шкирку. Она снова посмотрела туда. Туда, где когда-то всё закончилось. Взгляд был острым, неподвижным, как прицел. Ни слёз. Ни дрожи в лице. Только тёмное, выжженное спокойствие перед бурей. Это место не прощало слабости — оно питалось ею. И Лют знала: если сейчас позволит себе хоть каплю — Ад вцепится в неё, как в падаль. — Есть, мэм, — бросила она глухо, не оборачиваясь, голос сдерживал дрожь. Слова прозвучали сухо, почти механически, но внутри они рвали горло. Подчинение. Приказ. Всё, что держало её на ногах, когда хотелось лечь рядом с теми руинами и больше не вставать. Свет хлестнул внезапно, без предупреждения. Воздух взвыл, словно живой, края разрыва затрещали, выгибаясь, ломаясь, будто сама ткань мира сопротивлялась вторжению. Пространство рвалось с мерзким, зубодробительным звуком, от которого сводило челюсти. Давление ударило по ушам, по костям, по нервам. Тело Авеля дёрнулось, выгнулось. Он инстинктивно сжался, пальцы судорожно вцепились в собственное сломанное крыло. Тихий, почти неслышный скулёж сорвался с губ — не крик, не мольба, а животный звук боли и страха. Его тут же утопил гул перехода, разорвавшийся, как взрыв. Лют сорвалась с места только тогда, когда давление спало. Рванула — без раздумий, без оглядки, будто её выстрелили следом. Крылья хлестнули воздух с яростью, свет рванулся за ней, оставляя за спиной шлейф искажённого пространства. Глаза горели — не фанатично, не слепо, а холодно, зло, как у цепного пса, которого наконец отпустили. Не потому, что доверяют. А потому, что впереди ещё слишком много крови. Слишком много того, что нужно удержать. И слишком много того, что она больше не позволит отнять. Разрыв захлопнулся за ними с глухим, довольным треском — как пасть, сомкнувшаяся после удачной охоты. И Ад, насытившись их яростью и болью, на мгновение затих.