одинаковые

Иван впервые увидел Тилла на похоронах. Он плохо запомнил сами похороны — дождливый день, кто-то навзрыд плачет, фотография мамы в рамке почему-то черно-белая, но вот Тилла он запомнил так ярко, что мог бы нарисовать точную картину, если бы вообще умел рисовать. Он стоял, прижимаясь к своей матери, как две капли воды похожей на него, и смотрел на Ивана, единственного ребенка в зале, кроме него самого, с недоверием и интересом. Серые волосы отсвечивали серебром от ламп, а большие глаза блестели. Маленький, беззащитный и хрупкий. Ему тогда было всего пять. — Это твой сводный брат, теперь он и Ио будут жить с нами. Будь с ним доброжелательным, Иван, — раздается голос отца. Прямо на похоронах мамы разгорается скандал — у Унши есть внебрачный ребенок от другой женщины. Кто-то ругается, кто-то ахает и закрывает рот рукой. Несколько человек шепчутся о том, что мама на самом деле убила себя, потому что не выдержала предательства, как она могла бросить восьмилетнего сына одного? Иван смутно понимает, о чем они все говорят. Тилл подходит к нему и протягивает руку, его улыбка робкая и милая. Иван впервые в жизни чувствует такое сильное желание сломать и обнять кого-то сразу. Он толкает Тилла что есть сил.

***

Через неделю их дом заполнен коробками и шумом. Здесь давно не было так оживленно, наверное, вообще никогда, и Иван не знает, что ему делать. Он должен грустить из-за смерти мамы, но ловит себя на том, что в его жизни вообще ничего не поменялось после ее ухода. Иван всегда был на попечении учителей и нянечек, потому что мама предпочитала работать и ходить на светские мероприятия, где пила шампанское и хвасталась своими дорогими украшениями. Но Ио совсем не такая. Она с первых же секунд относится к Ивану с теплом и терпением — старается, чтобы ему было комфортно в изменившихся условиях, и заботится о нем так же, как о Тилле. Она сама готовит и убирается, и очень много поет, когда делает домашние дела — Иван всегда выбегает из своей комнаты, когда слышит ее мягкий голос, и следит, прячась за поворотом, как она что-то делает, а Тилл сидит вместе с ней — и тоже поет. У него высокий и полный энтузиазма голос, и счастье на его лице делает странные вещи с сердцем Ивана. Сначала все странно и неловко, но Иван тянется к теплу и ласке, как любой ребенок. Ио выглядит счастливой, когда Иван начинает ей доверять, и подталкивает Тилла к тому, чтобы он побольше общался с братом. Тот хмурится и ворчит, но даже он не может сопротивляться своей маме. — Это тебе, — говорит Тилл, протягивая Ивану венок из цветов, его лицо порозовевшее от стеснения. Иван бьет его по руке и топчет упавший венок. Тогда Тилл набрасывается на него, — лицо красное от обиды, в глазах слезы, — щеку жжет от удара, но Иван смеется. Тилл такой замечательный. Иван просит садовника выкопать эти цветы, потому что они ядовитые — его милый и глупый младший брат может пораниться. А ранить его можно только Ивану.

***

— Ти-и-илл, ты приготовил мне подарок? — спрашивает Иван, развалившись на кровати. — Нет. Иди в свою комнату, — говорит Тилл, не отводя взгляда от разложенных на столе нотных листов. В его руках гитара, которую мама подарила ему на день рождения. Он так радовался, что расплакался — Иван тогда сдержался и не слизал слезы с его покрасневшего лица только из-за того, что рядом были родители. Ах, нечестно. Тиллу уже пятнадцать — они живут под одной крышей десять лет. Можно считать это юбилеем? Иван бы отметил, ведь уже целых десять лет его жизнь имеет смысл, но все вокруг явно предпочтут отпраздновать его восемнадцатилетие. Совсем скоро Иван уедет учиться в университет — так далеко, что сможет приезжать домой только по праздникам. Тилл останется доучиваться последние классы школы и тоже куда-нибудь поступит; он не отличается большим умом в точных науках, да и естественные ему не интересны. Иван уверен, что Тилл поступит на музыкальное направление, хоть отец и запрещает. Тилл все равно никогда не слушается, и в конце концов на него перестали возлагать надежды. Для Унши важнее всего статус и прочая лабуда, которую он всегда взращивал в Иване. Тилл сорняк, который ничем не вытравишь, и Иван очень рад. — Как так? Неужели ты оставишь любимого брата без подарка? — ноет Иван, перекатываясь ближе к краю кровати и подпирая подбородок рукой. Тилл цокает, но ничего не отвечает, записывая что-то карандашом. Не стоит отрывать его от творческого процесса, Иван знает это, как никто другой, но ничего не может с собой поделать. У него осталось так мало времени. Тилл всегда врет о том, что у него нет подарка. Он стесняется и отнекивается, говорит, что сделал подарок в последний момент, но нужно быть идиотом, чтобы поверить в это — каждый подарок Тилла аккуратный и тщательно выполненный, это приятные вещи, сделанные самим Тиллом с любовью и душой, будь то картина, песня или еще что-то, что он сделал своими руками. Иван хранит каждый, как зеницу ока. — Ти-и-ил. — Хватит ныть, ты меня сбиваешь, — ворчит, но бросает карандаш и откладывает гитару. Хочется пальцем разгладить складку между бровями. — Не будь таким жестоким со мной. В конце концов, я скоро уеду, и ты будешь тут совсем один, — говорит Иван беззаботным тоном, но Тилл напрягается и замирает. Вот блин, не стоило это говорить. Переезд Ивана — негласное табу, потому что Тилл тяжело переносит их неминуемую разлуку, так говорит мама. Иван с ней не согласен — конечно, он будет скучать, но она излишне драматизирует со степенью тяжести. Они же братья, их пути в любом случае рано или поздно должны будут разойтись, как бы Иван не мечтал об обратном. Стул со скрипом отъезжает назад. Тилл забирается на кровать. Они уже не в том возрасте, чтобы спокойно умещаться на ней вдвоем, но это только лишний повод быть ближе. Иван старается запомнить ощущение. Тилл пихает его локтем, ерзая. — И почему ты вырос таким большим? — ворчит, устраиваясь удобнее. Вздыхает и кладет голову на плечо Ивану. — Это просто ты маленький. — Мне пятнадцать, я еще вырасту! А ты будешь только стареть, — возмущается Тилл, его лицо краснеет от злости. Иван смеется, прижимая брата к себе. Бесить Тилла — его любимое времяпровождение. Воцаряется тишина. Тилл обнимает его ногами и руками, как коала, и Иван улыбается ему в макушку. Он всегда знал, что его чувства к брату уродливые и неправильные, их не должно существовать. Поэтому он уедет так далеко, как может, чтобы милый прилипчивый Тилл его возненавидел и не хотел с ним общаться. Тогда у Ивана не будет возможности замарать его этой грязью. — Я подарю тебе такой классный подарок, что ты расплачешься, — говорит вдруг Тилл тихим мягким тоном, кончики его ушей красные. Иван смеется и сжимает его в объятиях так сильно, что бедняжка кряхтит.

***

Конец лета наступил совсем незаметно. Весь август прошел в суете — сбор вещей, покупка всего необходимого. Отец в этом почти не участвовал, но от него глупо ожидать другого. Мама все время охала и причитала, суетясь и бегая туда-сюда, чтобы убедиться, что все в порядке. Она переживает, что в другой стране, на расстоянии в сотни и тысячи километров с Иваном что-то может случиться. Родная мать, которую Иван практически не помнит спустя столько лет, никогда такой не была, но Ио — самый заботливый и мягкий человек на свете, она скорее разобьется в лепешку, чем позволит чему-то плохому случиться с ее детьми. Иван рад, что Тилл похож на нее. На улице все еще жарко, догорают последние летние дни, наполненные Солнцем и беззаботностью; в аэропорту прохладно и шумно. Стерильно, почти как в больнице. Иван тоже так себя чувствует. Хочется вырвать сердце из груди, чтобы перестало так грустно биться. Отец стоит в стороне, что-то печатая в телефоне — даже сейчас не может оторваться от работы. Ио мягко целует Ивана в щеку, желая хорошей дороги и угрожая, что прилетит сама, если он не будет звонить. Тоже отходит в сторону. Она знает, как Тилл с Иваном близки — иногда Иван боится, что она знает и о его отвратительных чувствах. По крайней мере она никогда ничего не говорит. Тилл сверлит взглядом пол, челка отбрасывает тень на его лицо. Играется с полами своей кофты. Нервничает? Ах, прощаться так тяжело и неловко... Иван не знает, что сказать. Он должен быть хорошим старшим братом и просто потрепать Тилла по волосам, попросить хорошо себя вести и слушаться маму, но что делать с этим тяжелым чувством в груди? С желанием забрать Тилла с собой? Или хотя бы поцеловать на прощание, рассказать обо всем? Нет, так нельзя. Нельзя портить ему жизнь. Тилл вдруг бросается вперед, едва не сбивая с ног. Его объятие крепкое, отчаянное и теплое. От его волос как всегда пахнет мятой, и Иван старается запомнить запах. Может быть, они никогда не увидятся. Тилл дрожит, цепляясь за него. Поднимает голову и — он плачет. Рыдает в три ручья, глаза уже покраснели и начали опухать, из носа текут сопли. Не самый лучший вид, но Иван всегда находил слезы Тилла завораживающими. Может быть, с ним что-то не так. — Ну-ну, чего ты плачешь? Тебе что, пять? — спрашивает тихим дразнящим тоном. — Пошел ты! Проваливай в свою Америку, я даже скучать по тебе не буду! — тут же отвечает Тилл, нахохлившись. Иван смеется, решает сжалиться — только в этот раз, потому что он последний. Наверное, будет лучше попрощаться так, будто ничего не меняется, но он просто не находит в себе сил. Они молчат несколько минут, Тилл цепляется за него так, будто собирается остаться в этом положении навсегда. У Ивана сжимается сердце — мама была права, он действительно тяжело переносит разлуку. Но через пару месяцев это пройдет. — Мне уже пора идти на посадку. Будешь так липнуть, и я подумаю, что ты не хочешь, чтобы я уезжал. Тилл неохотно выпускает его из объятий. Шмыгает, стирает с лица слезы, как будто стыдится этого. — Ты же будешь мне писать? Не смей забывать про меня в своей Америке, — но Иван долго молчит, так что Тилл, как всегда, напирает. Его голос тихий, но упрямый. — Пообещай. — Я обещаю, — сдается. И он улетает. Подальше от Кореи, семьи и своих чувств. Может, у него даже получится стать нормальным? Полет длится четырнадцать часов, и единственное, что Ивану хочется, когда он прилетает в Нью-Йорк, — лечь на нормальную кровать и уснуть. Но приходится заполнять множество документов, носясь из одного корпуса в другой, и разбирать вещи в общежитии. По крайней мере нет времени думать. Сначала Тилл пишет каждый день. Часто звонит, даже если это неудобно — когда в Америке наступает утро, в Сеуле уже вечер. У Ивана снова и снова замирает сердце, когда он слышит знакомый голос или видит его лицо на присланных фотографиях. Тилл рассказывает о том, как проходят его дни, скидывает свои рисунки и записывает видео, на которых поет песни, которые написал. Как будто Иван никуда не уезжал, но расстояние все равно душит. Так не может продолжаться вечно. Если ему нужно быть мудаком, чтобы избавить брата от мерзкого неправильного паразита... Это происходит постепенно. Иван отвечает медленнее и реже. Тилл обижается и ругается, но начинает писать все меньше и меньше, пока не перестает писать вообще. Зачем, если не получаешь ответа? Иван продолжает созваниваться с мамой раз в несколько недель и узнает о том, как у брата дела, только у нее. Она явно переживает, но Иван отмахивается. Время идет и становится легче. В университете некогда скучать — куча заданий и возможностей. Он начинает играть в футбол. Становится президентом студсовета. Вежливый, умный и всегда готов помочь. Начинает носить очки, потому что зрение портится. Тиллу исполняется семнадцать и он втайне прокалывает язык — мама возмущается по поводу его бунтарской фазы почти двадцать минут. Иван ни разу не приезжает домой за четыре года. Первые полтора Тилл спрашивает на каждый праздник, собирается ли он вернуться. Хотя бы ненадолго. Потом перестает. Через пять лет, когда Иван уже заканчивает университет и первый курс магистратуры, они вообще не общаются — только поздравляют друг друга с днями рождения. Тилл обычно вместо спасибо пишет «иди нахуй, зазнавшийся придурок». Заслуженно. Именно то, чего Иван хотел и добивался, так что он игнорирует боль в груди. У мамы юбилей, до конца августа осталось почти три недели. Иван очень долго думает и решает приехать. Он уже избавился от своего детского наваждения, так что все должно быть в порядке, да? Дом практически не изменился. Старая комната Ивана тоже — будто машина времени. Ио улыбается так же тепло и любяще, как раньше, хотя морщин на ее лице стало больше. Она плачет и обнимает его. — Негодник, неужели было так тяжело хоть раз приехать за эти пять лет? Тилл так на тебя злился, — говорит она, усаживая Ивана за стол. Еда пахнет так вкусно, что во рту собираются слюни. — А где он? Ио тяжело вздыхает, пододвигая к нему тарелку. — Он сказал, что вообще не придет сегодня, когда узнал, что ты прилетаешь. Он просто дуется, но в конце концов обязательно придет, ты же его знаешь. Иван кивает, опуская взгляд в тарелку. У Тилла тяжелый характер. Он очень эмоциональный и всегда принимает все близко к сердцу, но Ивану нравится эта его черта, потому что сам он полная противоположность. Паразит, желающий согреться в лучах теплого любящего Солнца. Ио расспрашивает про Америку, учебу и работу, снова и снова наполняет его тарелку и подливает соджу. Она так рада наконец увидеть сына, что он даже чувствует себя виноватым. Часа через полтора хлопает входная дверь. Тилл как всегда громкий — шарканье, звон, бормотание. Он идет в сторону столовой, и у Ивана замирает сердце. Это просто его младший брат, все неправильные чувства к которому он давно похоронил и забыл, но еще больше, чем страдания, он любит врать самому себе. Он правда пытался двигаться дальше, встречался с другими людьми, но всегда представлял перед собой одно и то же лицо. — Привет, мам, прости, что задержался, репетиция затянулась, — говорит Тилл, наконец заходя в комнату. У Ивана перехватывает дыхание. К двадцати годам Тилл вырос — наверное, он теперь сантиметров на десять ниже, не больше — и растерял свою подростковую угловатость и неловкость. Его отливающие серебром в свете лампы волосы чуть короче плеч, собраны в небрежный низкий хвостик. В ушах блестят украшения, большие бирюзовые глаза подведены черным. Взрослый и невероятно красивый. Иван снова чувствует себя самым мерзким человеком в мире. — Ты опять ездил без шлема! Хочешь довести свою старую мать до сердечного приступа? — отчитывает Ио строгим голосом, усаживая Тилла за стол. Тот закатывает глаза, но на его губах мягкая улыбка. — Тебе пятьдесят, а не сто, не драматизируй. Я буду аккуратным, обещаю. — Ты водишь мотоцикл? — спрашивает Иван, не удержавшись. Картинка в его голове... наверное, лучше это не комментировать. Тилл замирает и напрягается, словно наконец обращает внимание на слона в комнате. Ну... было глупо рассчитывать на какую-то трогательную реакцию со слезами, да? — Ах, смотрите, кто соизволил приехать. Вспомнил, что у тебя есть семья? Как мило, — говорит Тилл нарочито приторно милым голосом, поворачиваясь к нему. Даже злой Тилл такой красивый, что Иван просто пялится на него, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой, потому что илюзия, которую он усердно строил целых пять лет, в мгновение ока рушится, как карточный домик, просто из-за того, что Тилл на него смотрит. Это даже унизительно — он действительно думал, что сможет забыть и двигаться дальше? Идиот. Мама неловко стоит между ними, не зная, что ей делать. Она любит и Тилла, и Ивана — хочет позволить Тиллу выплеснуть свои эмоции, но явно не хочет, чтобы он ударил Ивана. — Я тоже рад тебя видеть. Что, даже не обнимешь меня? А я надеялся, что ты расплачешься, как в старые добрые времена, — говорит Иван этим веселым безразличным тоном, который всегда доводил Тилла до белого каления. Играй роль, не снимай маску, чтобы все было хорошо. Кулак прилетает в лицо, с грохотом отправляя в полет со стула. Челюсть жжет. За пять лет Тилл стал намного сильнее. Интересно, как быстро Иван сможет уложить его на лопатки в драке? Раньше хватало тридцати секунд. Ио ахает, но не двигается с места. — Для тебя это развлечение? Тогда лучше бы ты и дальше оставался в своей сраной Америке, — выплевывает Тилл, его голос дрожит от злости и сдерживаемых слез — а может быть это люстра отражается в его глазах. Он подрывается и торопливо уходит в свою комнату на втором этаже, топая. Ио кричит вслед, но Иван кладет ладонь ей на плечо. — Я заслужил, все в порядке. В конце концов, он сам довел их отношения до такого состояния. Ничего страшного, если Тилл его ненавидит. — Наверное, мне правда не стоило возвращаться, — говорит самому себе тихим тоном, поднимая опрокинутый стул. Вечер испорчен. Это вина Тилла, решившего устроить истерику, но он бы не вел себя так, если бы его старший брат не был гадким мудаком. Так что это вина Ивана. Ио прикладывает к горящей щеке пакет со льдом, оставляющий на коже мокрый след, капли катятся вниз по подбородку и шее к водолазке. — Не говори глупостей, — говорит она мягким тоном, приподнимаясь на носочки, чтобы чмокнуть Ивана в другую щеку и растрепать его волосы. — Тилл хороший мальчик, просто у него душа нараспашку. Ты его обидел, но он все еще тебя любит. Подойди к нему и поговори, ладно? — Он снова мне вмажет. Ио усмехается. — Может быть. У меня совсем не получилось отучить его распускать руки, да?

***

Иван долго думает над тем, чтобы послушать маму. Она права в ситуации, когда они просто братья. Но что же ему делать, если при виде Тилла сердце сходит с ума? Если хочется прижать его к себе, поцеловать... заняться с ним сексом? Тилл вырос в симпатичного мужчину, и сам Иван уже давно не подросток. Такие желания нормальны. Исключая из уравнения одну переменнную. Но он всю жизнь боролся с собой — неужели не сможет помучиться еще две недели? Помирится с Тиллом, будет вести себя, как хороший старший брат, а потом уедет обратно и никогда не вернется. Найдет себе какого-нибудь парня, если повезет. Если повезет меньше и отец будет беситься, то найдет себе девушку, которую возьмет в жены, заведет детей... нормальная жизнь нормального человека, исключающая любые гадкие поверхностные эмоции к собственному брату. Точно! Все ведь так просто. Но Иван трусит и не делает первый шаг. Он боится самого себя. Совсем немного — реакции Тилла. Боится того, что больше не сможет игнорировать и давить свои чувства, если брат снова будет рядом. Даже недолго. Иван жалкий трус, глубоко неправильный человек, пускающий все на самотек. Он пытался действовать так, чтобы всем — кроме него — было лучше, и облажался. Может быть, не стоит делать вообще ничего. Но Тилл, прямо как в детстве и в подростковые годы, не обладает большим терпением. Это спокойный вечер. Мама и отец уехали на какую-то встречу, так что дом тихий и почти пустой. На улице еще светло, но Солнце уже клонится к горизонту, окрашивая облака розовым и оранжевым. На кухне шумит телевизор и тикают часы. Иван читает книгу, развалившись на диване, не знает, чем еще себя занять. Хлопок двери. Звон ключей, шарканье одежды, тихие ругательства. Поток шума врывается в спокойную тишину. Сердце бьется слишком громко. На Тилле сегодня легкая кожаная куртка, явно слишком большая для него, — неужели он одолжил ее у кого-то? У него появился парень? — небрежный макияж и распущенные волосы, челка спадает на его глаза. С хмурым видом Тилл топает по гостинной — Иван старается на него не смотреть — и замирает прямо перед диваном, заслоняя собой свет от лампы. Всучает шлем, бросая в руки прямо поверх книги, с жалобным шелестом упавшей на пол. — Поехали. И вот так они оказываются на улице. Иван едва успевает схватить свою кофту — уже август и вечера прохладные — и обуться. Мотоцикл Тилла блестит на свету, изрисованный и облепленный наклейками. Тилл на его фоне кажется маленьким, особенно пока тонет в этой куртке. Тилл стоит, оперевшись на мотоцикл, и топает ногой в нетерпении. Иван смотрит на него, как только что вылупившийся птенец. — Чего встал? Надевай и садись. Я не собираюсь платить штраф за то, что ты катаешься без шлема, — взрывается Тилл, вставляя ключ зажигания и надевая свой собственный шлем. Он перекидывает ногу через сиденье, поднимает защитное стекло шлема, чтобы посмотреть на Ивана. Это не должно быть так сексуально. Иван мнется, но в конце концов надевает шлем и садится на мотоцикл позади Тилла. Неловко хватается руками за заднюю часть, чтобы держаться хоть за что-то. Тилл цокает, хватая Ивана и оборачивая его руки вокруг своего торса. Иван не хочет думать о том, какая тонкая у брата талия и как его большие ладони идеально на ней смотрятся. Они едут куда-то — Ивану тяжело понять, потому что на большой скорости все сливается в сияющие полосы, а еще мягкая задница Тилла то и дело подпрыгивает и трется о его пах, пока они едут, и вся кровь Ивана сосредотачивается не в голове, а других местах. Мерзкий ублюдок. Огни города слепят, но со временем становятся все реже и в конце концов практически ничего не остается. Иван понимает, куда они ехали, только после того, как Тилл останавливается. За городом, немного в стороне от главной трассы, растет большое старое дерево, к которому редко кто-то ходит, потому что нужно ехать по неровной неасфальтированной тропинке. Но отсюда видно весь город, как на ладони, и в детстве Иван с Тиллом часто бегали сюда, чтобы посидеть вдвоем. Это было «их место», как бывает у героев в книгах и фильмах. Иван не позволяет себе надеяться на счастливый конец. Тилл глушит двигатель, снимает шлем. Они слезают с мотоцикла, Иван не понимает, что происходит — зачем брат привез его сюда? Хочет лишний раз ткнуть носом в то, какой Иван ублюдок? Тилл садится на траву возле дерева, опираясь спиной на ствол. Хлопает по земле рядом, и Иван садится — что еще ему делать? Опять сбежать, как трус? Тилл догонит его в два счета. Может быть, от злости даже собьет своим красивым байком. Они молчат, тишину нарушает только шелест ветра в листве деревьев. Вокруг никого. Это напоминает вечера в детстве, когда отец наказывал Тилла за непослушание, и они сбегали сюда, чтобы поговорить, понаблюдать за звездами и просто побыть рядом друг с другом вдали от всех. От всего мира. Миром Ивана всегда был Тилл, и в те теплые моменты он разрешал себе побыть эгоистом и утащить брата в то место, где он для него целый мир тоже. Даже если это всего лишь на несколько часов. — Ты так сильно меня ненавидишь? Чего плохого я сделал? — спрашивает вдруг Тилл тихим дрожащим голосом. Иван застывает, будто его ударили по лицу. Лучше бы ударили. Больно слышать столько уязвимости в голосе брата. — Я тебя не ненавижу. — Хотя бы сейчас не ври. Сбежал в свою сраную Америку и избавился от меня, как от мусора. Я был таким плохим братом? Я тебя чем-то обидел? — спрашивает Тилл, наконец поворачивается к Ивану. Его красивые бирюзовые глаза блестят от слез. Иван чувствует себя ублюдком. — Дело не в тебе, — отвечает уклончиво. Звучит очень плохо. — Да?! А в чем тогда? Может быть хоть раз вытащишь язык из задницы и объяснишь нормально?! Неужели я не заслужил хотя бы объяснений... — вспышка гнева гаснет так же быстро, как загорается. — Если я сделал что-то не так, ты мог просто сказать... Иван паникует. Он должен все исправить. Было глупо надеяться, что Тилл не ткнет носом в ужасные поступки, но Иван глупый. Он не знает, что делать. Тиллу действительно больно, гораздо хуже, чем Иван думал, и это разбивает сердце. — Ты не делал ничего плохого. Это я мерзкий ублюдок. Всем было лучше от того, что я уехал, поверь мне, — говорит, наконец снимая маску. Никакого неуязвимого старшего брата с вечной улыбкой на лице, который ни к чему серьезно не относится. Потому что Тилл цепляется за маску и не отпускает, стараясь сорвать. Впервые в жизни Иван не хочет вставлять ему палки в колеса. Если Тилл узнает его настоящего, то от отвращения сбежит сам. Они не будут общаться. Но Тилл не будет из-за этого злиться и обижаться, будет жить спокойно и счастливо. Если повезет, то позволит наблюдать за собой издалека. Но Тилл как будто не слышит. Они как будто ведут два разных разговора. — Я вел себя, как мудак, да? Но я думал, что несмотря на это ты знал, что я... — Тилл замолкает, словно не решается закончить предложение. Разворачивается всем телом к Ивану, приподнимаясь. Неужели начнет драться? — Ты ничего не делал, потому что я был маленьким и глупым, да? Ну конечно, я совсем еще ничего не понимал. Но теперь мне двадцать, тебе не нужно сдерживаться. Что он несет? Иван вообще ничего не понимает. Тилл двигается ближе, практически забирается брату на колени. Слишком близко. Дыхание горячее на лице. Духи отдают мятой. Серая челка спадает на глаза, и Ивану приходится бороться с желанием заправить ему волосы за ухо. Испортит момент. У Тилла совсем странный, нечитаемый взгляд — это невозможно понять и описать, в его глазах беспокойные озера. Тилл вдруг обхватывает лицо Ивана руками. Горячими и шершавыми от мозолей на пальцах, появившихся после стольких лет игры на гитаре. Их лица совсем близко, считанные сантиметры. Дыхания смешиваются. Пульс подскакивает. Иван не успевает понять, что происходит. Вдруг их губы сталкиваются в поцелуе — неуклюжем, резком, как порыв ветра. Как импульс. Как очень большая ошибка и долгие годы боли. У Тилла мягкие губы, теплые и сладкие, как газировка. Иван такими их и представлял, когда позволял своим мыслям взять верх. Грязный извращенец, фантазирующий о том, как будет целовать и заниматься сексом с собственным братом. Если бог есть, то ему стыдно. Ивану тоже стыдно. Это все неправильно. Тилл просто над ним издевается, да? Мстит за последние пять лет. Вымещает злость и обиду, потому что знает, что Иван заслужил и все стерпит. Но Иван не позволит брату ступить на ту же мерзкую дорогу, по которой идет сам. Отодвигает за плечи. Щеки Тилла очаровательно розовые, — хоть что-то с годами не меняется — в глазах пелена. Он выглядит почти пьяным. — Не делай глупостей. — Это было так плохо? Я думал, что нравлюсь тебе, — говорит Тилл. Иван застывает. Брат все это время знал? — Я не... не понимаю, о чем ты. Сердце колотится в груди. — Я был наивным и глупым, но не слепым. Было не так сложно понять, что ты относишься ко мне не как к брату. Я догадался, но не знал, что делать с этим. Я был очень противным подростком, да? — Тилл усмехается, отводя взгляд. — Но у меня было много времени, чтобы подумать. Сердце останавливается. Ивану кажется, что он умирает. Тилл улыбается этой своей неуверенной крохотной улыбкой, весь непривычно мягкий и нежный. Они оба сняли свои маски. — Но было нечестно заставлять тебя ждать столько лет, хотя я все еще думаю, что ты мог сделать мне поблажку, я ведь младше, — Тилл дует губы, но его лицо достаточно быстро становится серьезным. Почти меланхоличным. — Поэтому я смирился с тем, что упустил свой шанс. Но просто... вот так прекращать со мной все общение...? Это же... Дальнейшие слова Тилла тонут в шуме внутри головы Ивана. О чем брат говорит? Какой упущенный шанс? Это значит... Нет, конечно нет. Такого не может быть. Какова вероятность, что они оба окажутся ненормальными? Это невозможно. Он просто пытается выдать желаемое за действительное. Но Тилл выглядит таким искренним. Он всегда был плохим вруном, Иван бы раскусил его в два счета. В груди что-то расцветает. Иван бросается вперед, его губы на губах Тилла, жадные и агрессивные. Он просовывает язык в приоткрытый от удивления рот брата, изучает его зубы и небо. Торчащий клык царапает нежную кожу, и Тилл стонет от ощущения. Иван сжимает его в объятиях настолько крепких, что им обоим тяжело дышать. Ладони лихорадочно трогают, бегают по спине, спускаются к мягкой заднице. Мало мало мало. Иван чувствует себя голодающим бедняком, добравшимся до шведского стола. Раненым зверем, нашедшим исцеление. Наркоманом, принявшим дозу. Происходящее не кажется реальным. Больная фантазия, отчаянное сумасшествие. Но Тилл теплый и податливый, мычит и стонет, хватая Ивана за воротник, словно он может сбежать. Потому что он действительно может, но сейчас с пугающей ясностью осознает, что ничто на свете не сможет оторвать его от брата. Трава под ними холодная и слегка влажная, кожаная куртка Тилла скрипит. Иван забирается руками под футболку, гладит плоский живот и поднимается выше, пересчитывая пальцами ребра. — У тебя проколоты соски? — спрашивает Иван тихим глубоким голосом, отстранившись так, чтобы мог прошептать вопрос прямо в губы брата. Тилл ухмыляется так самодовольно, что Иван возбуждается еще сильнее. Этот человек сводит его с ума. — Ага. Нравится? Иван не утруждается с ответом. Задирает футболку повыше и наклоняется. Кожа Тилла горячая, словно у него лихорадка, а металл контрастно холодный. Тилл выгибается, ахая, Иван улыбается, играясь языком со штангой в его соске. Брат всегда был чувствительным. Это так мило. Тилл обхватывает его торс ногами, наверняка пачкая ему штаны своими необязательно массивными ботинками, но Ивану плевать. У Тилла уже стоит, но он сам не лучше — их эрекции трутся друг о друга через слои одежды. Иван подхватывает Тилла за бедра, вжимая в себя еще сильнее, пока продолжает играться с его грудью, и невольно дергает бедрами. Штаны расстегиваются нехотя, руки дрожат от адреналина и возбуждения, не слушаются. У брата дурацкий ремень с огромной странной бляшкой, низко висящий на его бедрах. Но Ивана ничто не может остановить сейчас. Член Тилла милый. С розовой головокой, истекает предэякулятом. Иван фантазировал об этом так много раз. Ненавидел себя, но не мог остановиться. Это так мерзко, но Тилл точно такой же. Или... может быть, он просто притворяется, чтобы хоть как-нибудь вернуть в свою жизнь близкого человека? Или это все пагубное влияние Ивана? Тилл ведь наверняка видел в брате пример для подражания, вдруг он думает, что такие чувства — норма? Нет, ему нужно быть умнее и остановиться, пока все не зашло еще дальше. Сейчас еще можно повернуть назад, хоть Иван и не уверен, что ему хватит сил. Губы горят от поцелуев, а член болезненно упирается в ткань штанов. Что же делать? — Я не хочу трахаться в траве. Вдруг тут жуки? — жалуется Тилл, кривясь. Иван застывает. Поднимает голову. И вдруг — смеется. О боже. Столько лет прошло, а Тилл все такой же. — У нас нет смазки, мы бы в любом случае не смогли, — отвечает Иван, приподнимаясь и стягивая с себя кофту, чтобы положить ее под бедра Тилла. Так его задница по крайней мере не будет рисковать контактом с жуками. Чудак. Иван ловит себя на мысли, что готов умереть за него. — Ах... я об этом не подумал. Блин, нужно было планировать лучше. Какой стыд... — Ты все спланировал? — удивляется Иван. Тилл отводит взгляд, его щеки красные, как от лихорадки. — А что мне еще оставалось делать? Снова позволить тебе уехать? Ну уж нет. — Я уехал, потому что не хотел, чтобы ты узнал, какой я мерзкий. — А я знал! Я такой же, ты понимаешь?! Мне все равно, что ты там о себе думаешь, ты не можешь снова меня бросить! Слышишь?! — кричит Тилл почти истерически, дергая Ивана за воротник, их лица сталкиваются — не поцелуй, просто прямой контакт. Глаза Тилла такого красивого оттенка, с широкими отливающими красным зрачками и крохотными голубыми крапинками, которые видно только в близи. Иван хочет в них утонуть. — Ты ошибаешься, это просто... Но Тилл перебивает. Бьет по лицу — из-за их положения совсем слабо, но отрезвляюще. Всхлипывает. — Почему ты отказываешься услышать меня?! Я тебя люблю, хочешь ты этого или нет! ...такое нельзя сыграть, да? Брат всегда был очень плохим лгуном. В это тяжело поверить, но если он рыдает и признается в чувствах — может ли Иван быть таким бессердечным и отказать ему? — Прости. — Хватит извиняться, придурок, сделай что-нибудь, — ворчит Тилл, шмыгая и дергая его за волосы. Иван улыбается, чувствуя искреннее счастье впервые за долгое время. Тилл в его руках, мягкий и податливый, точно такой же сломанный, как он сам. Иван обхватывает член Тилла, размазывая большим пальцем капли предэякулята по длине. Двигает рукой медленно, не отводит взгляд от лица брата — чтобы уловить мельчайшие изменения в выражении его лица. — А ты..? — спрашивает Тилл с придыханием, подавляя стон. Тянется к ширинке Ивана. Тот качает головой. — Я получаю удовольствие от того, что тебе приятно. Тилл мямлит «чудак», но громко ахает, выгнувшись, когда Иван двигает рукой быстрее. Такой красивый. Такой милый. Такой податливый, ластится, как кот, когда Иван второй рукой касается его щеки. Это выглядит нереально, словно сон или фантазия, но ветер холодит кожу, член брата в ладони горячий и пульсирующий. Кажется, он скоро кончит. Иван, если честно, тоже — его сводит с ума один вид и ощущение, и ему даже не стыдно. — Иван! — выкрикивает Тилл, его бедра дрожат. Он пачкает свою футболку спермой. Иван облизывает ладонь — вкус горьковатый и немного соленый. Тилл кривится, но ничего не говорит. Его обмякший член дергается — каким бы противным не казалось, это его возбуждает. Иван помогает брату натянуть штаны. Возится с его ублюдским ремнем, вызывая у Тилла вялые смешки. — Не засыпай, я не умею водить байк, — говорит Иван, помогая Тилла подняться. Он такой легкий, почти ничего не весит. — Ого, Иван не умеет все на свете? Удивительно, — хихикает Тилл, повиснув на нем. Ни капли стыда. — Мы теперь вместе, да? Ты же не сбежишь обратно в свою Америку? Иван долго молчит. Тилл все еще не отличается терпением. — Я убью тебя, если ты уедешь. Иван усмехается, целуя брата в лоб. Он все еще думает, что это не правильно. Между ними не должно быть таких отношений. Он не должен чувствовать такого к собственному брату, с которым вместе рос. Но Тилл точно такой же. Так что... может быть, это не так страшно. — Ты теперь от меня не отвяжешься. Тилл улыбается своей широкой радостной улыбкой, от которой щемит в груди. Иван целует его.