Часть единственная
29 ноября 2025 г., 12:00
Даниил шествует по опустевшей, ясной улице. Никакой больше болезни — она отступила сразу, как часы пробили двенадцать, хотя выбор ему на тот момент еще предстояло принять.
И вот… чистое небо. Редкие прохожие.
Даже не верится, что эти одиннадцать страшных дней были, что он прибыл сюда не вчера.
И все же измученное гонкой со временем тело да пара сухарей и жгутов в кармане подтверждают, что все произошло взаправду. Что он справился, дожил, уберег приближенных… своих и не только своих. Всех, кроме Евы. Которая по до сих пор не полностью ясным ему причинам решила вознестись, став жертвой.
Оправданной ли? Он не знал.
Но видел ее… видел, не показалось — так может, и она свое бессмертие получила? Пока стоит собор…
— Дядь Бакалавр, — зовет девчушка, и он поворачивается, по привычке склоняется к ней, чтобы глаза были на одном уровне, пускай колени и ноют словно несмазанные шарниры. — Меняться будешь?
Даниил фыркает. Вроде, и смысла-то нет уже… меняться. Но отчего бы и нет?
— Буду. Показывай, что есть, — отвечает он и тянется в карман. У самого вон цветок засохший, пара иголок… браслет.
Только браслет девчонкам постарше интересен, иголок мало, а цветок почему-то хочется придержать. Уж не знает, почему. Хотя к чему юлить? Non dubitandum est.
Она протягивает свои ручки: пара конфет в фольге да зеркальце лежат в невеликих ладошках. Он и забыл, что в мире существует шоколад — да и зеркала, где встречал, были треснуты, словно кровили вместе с городом… И вот, у ребенка, истинного хранителя нашлось — маленькое да целое. Не чудо ли?
— У меня всего пара иголок, — говорит он устало. — Что дашь за них?
Вообще-то, коли все закончилось, ему и не нужно меняться — отдал бы все так. Но обычаи тут важны, уж если Даниил что и понял, так это, а потому стоит, согнувшись, да ждет, пока девчушка хмурится, подсчитывает.
В конце концов, смотрит на него пронзительно и предлагает:
— А выбери сам.
Выбор… Опять выбор. Он прикидывает, что будет значить больше — две конфеты ли, чтобы разделить, или…
— Меняю иголки на зеркало, — решает Бакалавр. — Ex consensu.
Девчушка сгребает с его руки драгоценные ей железки и аккуратно вкладывает зеркальце.
Non multa, sed multum. Ему хочется верить. Если еще увидятся…
Поднявшись, он идет по улочке прямиком в «Омут». Будет ли там травяная невеста? Он ведь не думал еще, что дальше — привык, что всегда кто-то ждет внизу, пускай странный, непривычный.
В этом городе одиночество давило, болезни хватало с избытком. А теперь как? И что с его исследованиями? Оставят ли в покое власти?
Собирая бумаги в одну прилаженную стопку, он надеется, да.
Вымывая пробирки и складывая их на столе, он слышит, как часы отбивают два.
Убирая скудные пожитки в сумку, все еще не вполне уверенный, как его жизнь повернется дальше, он решает пройтись.
Занавес закрыт. Последствия выбора уже могут предстать перед ним… только — напоминает он себе — оглянись.
***
Дверь скрипит за его спиной — звук негромкий, едкий, привычный. Пожитки собраны, осталось насчет поезда узнать, ходят ли, дадут ли вырваться из утихшей песочницы Власти. Улица стала тише — то ли траур по мученикам блюдет, то ли все разошлись праздновать. А и правильно, пожалуй. Каждому свое. Он видит детей — вот мальчуган покатился с горки, вот девчушка болтает ногами на качелях. Откуда только? Или он не замечал?.. Помнит сплошные уродливые стены да заросли плюща, петляя эти одиннадцать лихорадочных дней. Клара стоит с Полководцем — кто бы сомневался. Бакалавр кивает им, взгляд будто бы отводит, но видит — обнимает ее покровитель, не хочет отпускать, дорожит. Не Самозванка, Чудотворница оказалась права, и сама стоит будто бы улыбаясь безмятежно — Бакалавру остается лишь одернуть себя на пути к лежащей в кармане безделице да пройти мимо. Увиделись, в конце концов. Ком в груди сводит тоской, но нарушать ее идиллию он не станет. Новоявленная Хозяйка заслужила покой, пускай его и хранит генерал Пепел. Он идет к поездам, видит Мишку, наконец веселую, явно увлеченно что-то слушающую. Видится спина Спички — стоит подойти ближе, и слышится хриплый, басовитый голос, принадлежащий скорее старику, а не молодому хирургу. Бурах рассказывает детям свои планы и что-то глубинное, степное — под его крылом теперь подрастающее поколение, в обиду не даст и к делу привлечет — усмехнувшись, что ни одному из них не пришлось выбирать, но каждый не остался в накладе, Бакалавр следует к поезду, к самому изголовью. Копошащийся там машинист бодро ударяет с ним по рукам и говорит, что отправляются завтра на обеде. Что ж. Он не знает, как распоряжаться этим знанием, а потому следует домой. Опустевший «Омут» готовно принимает его в свои объятия.***
Сон тягучий, смурной, и хоть голова легкая, Бакалавр просыпается тяжело. Вечер уже, почти ночь — будет ли сегодня представление в Театре? Нужно ли оно ему? Даниил потягивается, ставит ноги на пол, тянется к одежде. На обшарпанной тумбе уже лежит письмо — он не торопится, шуршит брюками медленно, звякает пряжкой, скурпулезно скользит пальцами по каждой пуговице на открахмаленной загодя рубашке. Бордовый платок остается в сумке. Змеиный плащ привычными объятиями ложится на плечи. Письмо от Марии — маленький, неосязаемый огонек внутри гаснет, не успев разгореться. Цепкие глаза мажут по строчкам неохотно, презрительно. Очередная грязь. Манипуляция. «Не умею просить, но считай, что прошу коленопреклонно». И лицо невинное, и власть на треть города простирается путами неестественного очарования… Бакалавр сыт. Достаточно слышал и анализировал, чтобы знать, чем такой визит кончится: не место ему здесь, не по ее сторону. Пусть и манит, и, может, и правда нужен он ей, только нужда эта порочная, грязная. Пускай ферзь, а двигать он собой больше не даст — не ее стараниями магия жива, не ей спину подставлять. С высшей целью или нет, а слова Каспара он помнит и не сомневается — она Еву к вознесению склонила, и пусть злости нет, разум помнит, кому верить нельзя. А сердце… сердце тянет не к ней. Хотя так было бы и проще. Ведь и о нем говорят плохое, и вещи совершал, которыми не гордился — только не юлил он, логика и прямота его спутники — пускай, как выяснилось, порой и petitio principii не избежать. Только скребется разница предупреждением, только жжет карман зеркальце, побуждая выйти на ночную улицу — в надежде встретить ее. Театр закрыт. Бакалавр хмурится, но с губ слетает ироничный смешок. Нечего показать, значит — вот и майся до утра как хочешь. Ноги сами несут по городу — еще более живому, чем днем; расшатываются по улочкам редкие пьяницы да идут рабочие; плавно движутся женщины без опаски, что очередной бритвенник нападет. Небо ясное, красивое, скучное. Нет ему здесь места — куда себя ни приложи. Губы кривятся в горькой ухмылке. «Знаю, что не от меня ты ждал письма, только придешь — стану твоей, Даниил, женой и хозяйкой. Не придешь — приму за ответ, только сразу скажу, Самозванка слепа. Не нужен ты ей, и ничего стоящего вы не построите». Строки жгут, измываясь над цепким разумом — сердце дергает обида: почему все опять знают за него? Отдаст цветок утром, решает. Надоело. Злит. Пускай думает, что хочет — уедет, и дело с концом. Может же змей хоть раз в жизни извернуться, предложить коснуться себя, не готовясь к прыжку? Может. Ему решать. Предложит, что есть, и уедет. Знает, Мария права — не нужен он тут. Оттого и цепляет так. Крючки — да не те. А те — свое уже сделали, даже без его согласия. В «Омуте» тихо. Колокол снисходительно отбивает очередной час, и Даниил со вздохом достает из ящика прибереженный хлеб. Завтра поест нормально. Omnis homo mendax.***
Из сна его вырывает медленно, почти болезненно — голову давит, за плотно занавешенными окнами тяжелой пеленой идет дождь. Бакалавр поднимается с кровати, недовольно морщится — брюки ночью не снял, уснул так. Успеет ли отгладить, или черт с ним, поедет в мятых? Ведет головой, вздыхает. Подходит к окну, рывком одергивает будто бы разбухшие от духоты шторы и тянет раму — комнату наполняет влажным запахом свежести. Дышать становится легче. Он неохотно спускается вниз, находит едва приметную комнатушку, готовит себя к тому, что вода будет прохладная, но вопреки ожиданиям горячая льется бодро. Даниил становится под обжигающие кожу струи, прикрывает глаза и даже позволяет себе одобрительно промычать — на улице сыро и прохладно, понежиться в тепле — меньшее, что он может себе позволить. Темные пряди липнут ко лбу, и из груди рвется усталый вздох. Скоро все будет кончено: отправится в Столицу, принимать судьбу — а и впрочем, зачем? Глупо ведь, не зря за Многогранник так радел — остаться бы, продолжить исследования, уже спокойно, без гонки со смертью, работая в полную силу. И Даниил, разумеется, знает причину, по которой какая-то нелепая, детская обида перекрывает доводы разума. Пусть также знает, что уехать-то он, может, и уедет, а вернуться все равно придется. Надеется он с разумом за это время совладать, что ли?.. Он прибавляет напор, горбится, подставляет просевшую спину горячим струям и вдыхает пар. А может, и черт с ним, правда, не ехать никуда? Сходить к Марии, склонить голову, занять место по ее сторону — уже сознательно, уже скрепляя узы. Не выйдет у них любви светлой, но сочетание будет таким, что считаться придется всем — и его никто не тронет, и к Каиным, и без того уважаемым, подступиться не рискнет. Он фыркает, сплевывает воду, трет лицо под струями и чувствует, как капли жгут, то ли отвлекая от мыслей, то ли смешиваясь с ними. Не хочет он такой судьбы — хватит с него. Той сморщенной симпатии, что у него была, недостаточно для того, стать ферзем по бок от нее. «Взять за горло» — как она выразилась, увидев его впервые, подходит ему куда больше. Только вот игры эти больше не для него. Он исследователь, ему нужна цель. Он человек, ему нужны чувства. Так уж вышло, что против логики легли прикосновения, и они Марии не принадлежат. Тем более… даже во вчерашнем письме он не был уверен; не знал, не стало ли это очередной попыткой манипуляции. Нет. С него достаточно. Отогрев и расслабив уставшие кости, он вытирается, небрежно набрасывает одежду и идет за сумкой. Возьмет сразу. А там… видно будет. Бакалавр готов ко всему. Но не к тому, что когда спустится вниз, его уже будет ждать Самозванка. Именно она — он чувствует разницу, это не та девчонка, которой он хотел вручить прибереженное. Нет, она выглядит невинной, но до дрожи опасна — только тронь, только скажи не так, карающая длань не заставит себя ждать, уж ее слово и способности теперь что-то да значат. Именно поэтому, хмурый, выбитый из колеи, Бакалавр прямолинейно и излишне небрежно спрашивает: — Зачем пришла? Клара улыбается — вроде мягко, только уголок губы подергивается словно в оскале. — Слышала, ты уезжаешь. Почему? Бакалавр хмурится. Помня письмо Марии, он сомневается, что этот визит будет более невинным. Ему не нравится, что Клара вновь примерила маску всевластия — пускай даже в такие моменты она была иронична и искренна, от резких перемен становилось не по себе. Нет, на сестру такое не перекинуть. Он же замечал эту двойственность даже когда она стояла прямо перед ним — буквально секунды, но… — Мне нужно подумать. Привезти сюда то, что осталось от меня в Столице, — честно говорит он до безумия уставшим голосом. Не то чтобы она могла использовать это против него. — Ты мог бы просто отправить туда письмо, — резонно замечает она, оценивая его хитрым взглядом. Бакалавру это не нравится. — И остаться вам на съедение? Уволь, — отмахивается он, даже не думая замалчивать очевидное. Клара покачивает головой, продолжая улыбаться словно себе самой. — Смирение нередко оказывается притворной покорностью, цель которой — подчинить себе других; это — уловка гордости, принижающей себя, чтобы возвыситься, — парирует она, пронзая душу своими голубыми глазами. — И о ком же ты говоришь сейчас? — язвит он, прекрасно понимая, что определение подойдет им обоим, Марии, да и… многим в этом городе, пожалуй. Хоть большинство людей, что подошли бы под это описание полностью, уже мертвы. Во имя жизни остальных. Предупреждение ли это? И если да, то о ком именно? Бакалавр смотрит на нее, не мигая, а Клара лишь пожимает плечами, позволяя решать на свое усмотрение. Но ему… нужна истина. Нужен ответ. Чтобы он — заблудший пастух, мог дальше вести свое стадо. Чтобы ему было, чем продолжать жить после того, как все закончится. — Всем Хозяйкам нужен кто-то по их сторону. Я — не исключение, — туманно, мягко говорит она, заставляя все внутри напрячься. Рука сильнее сжимает кожаную ручку портфеля — ему не нравится, какой оборот принимает их диалог, хотя по логике — в наличии которой у себя он всерьез начинает сомневаться, ему можно было бы если и не порадоваться, то польститься. — Пожалуй. Но участвовать в ваших играх у меня желания нет, — честно, устало и немного раздраженно повторяет он. — Я ученый. Не стратег. И этот город мне интересен как… — Утописту? — заканчивает Клара, цепляя его этим званием. Прежде, чем он успевает открыть рот, она резонно замечает. — Не утопия ли, что удалось сохранить все? Даниил прикрывает глаза и горько фыркает: пожалуй, и так — в каком-то смысле. Только пока остаются три семьи, грызущиеся за Власть, утопия может быть лишь видимой. По крайней мере… если все будет как было. Но а если нет? — Чего ты хочешь? Мой поезд отходит через полтора часа, — цедит он, прекрасно зная, что пока они говорят, время замедляет свой ход; замирает, уступая силе момента. Клара пожимает плечами и совсем бесхитростно, грустно, в пору ему, отвечает: — А чего хочешь ты? На языке вертятся лишенные привычного яда варианты ответов, но озвучить их Самозванка не дает. Стоит ему моргнуть, потерять связь с миром, упустить такой знакомый, вызывающий противоречивые чувства силуэт — она исчезает. У него нет сил даже хмыкнуть. Танатолог… Как ему бороться со смертью, как совладать с волшебством, если он и с собой управиться не может? Он стягивает черную, потрепанную, но все так же лоснящуюся остатками былой роскоши перчатку и ерошит волосы пятерней. Времени думать нет — решение принять надо. Отчего же оно кажется еще более важным, чем принятое в Соборе? Чтоб его. Присутствие Самозванки заставляло чувствовать себя не в своей тарелке, но сейчас, оставшись в «Омуте» один, Бакалавр чувствует себя еще хуже. Если бы только она вела себя мягче, если бы пришла не для того, чтобы выдвинуть предложение… Согласился бы он? Пожалуй, и так. Но она ведь не его игрушка, не его подчиненная — глупо было рассчитывать, что девочка-чудотворница-чума вдруг станет совсем безобидной только потому, что он возложил судьбу города в ее руки… И все же он надеялся. Теперь уже можно признаться — не зря же таскает в карманах глупые безделицы. А отдать, когда она такая — не решился. Sic. Если не принимать в расчет собственные чувства, ее предложение имело больше смысла, чем предложение Марии. В конце концов, к Каиным будет свататься Младший Влад — кто бы знал, что сын Бооса окажется в нее влюблен. Каины же получат в семью и Ольгимскую-младшую, пускай это создаст противовес: Хан, кажется, всерьез не видит правление сестры как лучшее для города. Третья сторона остается ни с чем: Самозванка — Клара — исправляет он себя, хоть и имеет достаточно силы, лишилась всех имеющих голос сторонников. И если бы он встал рядом с ней… это перевесило бы все. Не потому ли Мария хочет этого не допустить? Это ли она видела перед его приездом? Черт… сколько Самозванке, Кларе вообще лет? Семнадцать? Такая взрослая и такая юная — куда ему со своим сложенным миропорядком. Настолько ли важен ему город? Чем он вообще руководствуется, думая о том, чтобы стать его полноправной частью? Даниил хочет рычать. Даниил хочет расхохотаться. Он не знает, что решит. Но знает, пожалуй, что выбрать хотел бы. Sed semel insanivimus omnes.***
Дождь заканчивается аккурат в момент, когда он добирается до «Стержня». Фыркнув, Бакалавр спускает края плаща с макушки, отряхивает его, как может — пропуская нескольких рабочих, выносящих из дома старую мебель. Видимо, Клара решила не затягивать с тем, чтобы обустроить жилище под свои нужды. И то правильно — ее отношения с Сабуровыми можно назвать, мягко говоря… неоднозначными. По крайней мере, для Бакалавра они выглядели именно так. Он ловит не успевшую закрыться до конца дверь и заходит внутрь: крыло Александра, большое, теперь кажется еще более просторным — никакого трона, никаких шкафчиков по бокам. На стене висит справа висит картина прозрачной кошки, в углу комнаты стоит светлый, будто бы добавляющий контраста, диван. Раздающееся откуда-то позади гавканье, стоит ему пройти чуть дальше, не сразу сообщает Бакалавру об опасности, пока что-то мягкое не бодает его под колени сзади — доберман виляет хвостом, высунув язык, и явно ждет одобрения. Это… неожиданно. — Теург, сидеть, — раздается тихий голос Клары, спускающейся из спальни, и Даниил вздрагивает. Шапки нет — смотрит на него ясно, с прищуром, улыбается почти. Необычно видеть ее… такой. Наверняка ведь еще одежду потом сменит в соответствии со статусом… и ему тоже придется. Или нет? — Здравствуй, Даниил, — говорит она ласково, и сердце ударяется о грудь особенно ощутимо. Колдует она над ним, что ли? — Я рада, что ты пришел. И он тоже… рад. Пожалуй. Внутри все плавится и плывет от ее присутствия — мягкого, знакомого; того, что острием впилось в сердце, да так и осталось внутри. Ему искренне хочется верить, что это не магия — по крайней мере, не та, что сломит его волю. — У меня поезд через час, — глухо сообщает он, будто следуя внутреннему обязательству, а может, просто желая посмотреть, что она ответит на отказ. Клара опускает взор, кивает, уголки ее губ дергаются в смиренной улыбке — той, что не может оставить равнодушным за счет ее юности, и что не может быть свойственной ее возрасту просто потому, что в подростках, пускай и почти взрослых, смирения нет. — Это все равно значит многое, — мягко говорит она, но Даниил чувствует затаившуюся где-то между слов горечь. — Ты ведь планируешь вернуться? В Город? Ему хочется кивнуть, развеять ее сомнения, но он медлит — не знает, почему. Быть может, понимая, что не знает и сам, решится ли приехать сюда вновь и не останется ли в столице навсегда, выполнив свое обещание первого дня? Внутри больно и горько, но он знает, что это реалистичный исход. Даром, что утопист… в итоге преступивший через собственное желание высшего и сохранивший уклад. Делает ли это его смиренником? Он фыркает. — Вероятно. У меня остались здесь незавершенные дела, — отвечает он будто бы серьезно. — К тому же, Бураху лечить людей я бы не доверил — в городе явно нужен кто-то профессиональней хирурга-недоучки. Доберман трется о его ногу, будто бы соглашаясь, и отходит к хозяйке, усаживаясь с ней рядом. Ну что ж, думает он весело, неплохая ему замена. Еще ошейник из кожи найти — одно лицо. Клара молчит, наблюдая за ним, и Даниил тушуется. Времени у него мало — сейчас или никогда: хотел же он, чтобы открытой к нему была? Только сердце где-то в пятках бьется, а руки, запущенные в карманы плаща, отчего-то нагреваются и исходят влагой — будто не безделицы он ей отдать хочет, а приговора ждет от Властей. В конце концов, это ни к чему его не обязывает. Да и она… ребенок еще. Ей приятно будет. Или смешно. В любом случае — исход не худший. Aut non tentaris, aut perfice. Вздохнув и нахмурившись, он все-таки извлекает из кармана небольшое зеркальце — прикупленное на улице, символичное, ждущее своего момента. — Это тебе, — коротко выдавливает из себя Даниил, не понимая, как делать такие подарки — а впрочем, может, и не подарки вовсе. Брови Клары взмывают вверх — она подается чуть вперед, рассматривая лежащий на его ладони предмет. Берет его медленно, робко — словно не понимая, что с этим делать, раскрывает зеркальце, замирает, бросает на него испуганный взгляд. Сердце Даниила дрожит в такт с ее — но он знает, зачем купил, зачем принес. Вперившись в собственное отражение, Клара замирает, глядит неверующе, а после, так же медленно, как принимала подарок, расслабляется. Увидела ли она достаточно? — Спасибо, — следует тихий ответ, отражая неозвученное согласие. Даниил моргает, принимая благодарность. Что ж… — Примешь ли ты еще дар, Хозяйка? — слова срываются с губ, прежде чем он успевает себя остановить — даже вялая ирония кажется ласковой, зная, что за ней последует. Клара убирает зеркальце в карман юбки и кивает. — Приму, если ты примешь мой, — отвечает она мягко и заводит ногу за ногу, будто смущаясь. От этого малого, естественного движения робостью пробирает и его. Он склоняет голову, глядя на нее исподлобья, и достает цветок. Высушенный, с блекло-бордовыми листами и небольшим желтым просветом посередине — лучшее, что можно было достать за эти одиннадцать тяжелых дней и что он каким-то чудом не выменял на детские диковинки. Но что за дар хочет вручить она? Время ждет, пока они договорят, и Даниил решает согласиться. Трусом он не был никогда. Aut Caesar, aut nihil. — Приму, — твердо говорит он, глядя ей в глаза и удерживая себя от того, чтобы сжать руку на стебле сильнее. Щеки Клары рдеют, когда цветок — небольшой, потрепанный — оказывается протянут ей на его горячей ладони. Ее пальцы — аккуратные, тонкие — робко тянутся к нему, обвиваясь вокруг дара и задевая кожу. От этого невинного контакта его пробирает с ног до головы: почему время ждет? Почему он должен решать? К черту поезд — пусть уезжает без него. Если она согласна, его место здесь — с ней, над этим городом, который он сможет изучить вдоль и поперек. Который они — вместе — смогут выстроить так, как посчитают нужным. Отчего-то он это чувствует. Omnia homini, dum vivit, speranda sunt. Прежде, чем Даниил успевает озвучить свое внезапное решение, девичьи губы мягко касаются шершавой щеки. Он моргает. Эта близость — невинная, ласковая — неожиданна, но ничуть не неприятна. Девчонка… — Играешь со мной? — спрашивает он тихо, чувствуя, что она отстраняется лишь на какие-то сантиметры, не отходя назад. Слово «Самозванка» так и рвется с губ, чтобы оттолкнуть, чтобы не обмануться, чтобы точно помнить, с кем имеет дело, только он начал первый — только он умнее того, чтобы рушить то, у чего с таким трудом был заложен фундамент. Жестокая правда в том… что Бакалавр хочет услышать, что это не игра. И поверить — сделать это правдой, если придется. Доберман сдержанно фыркает позади них, но продолжает сидеть на месте, наблюдая. За мгновение до того, как она говорит, Даниил уже чувствует, что это будет хитрый ответ — но тот, который ему непременно понравится. — Не так, как ты думаешь, — признается она, и его губы расплываются в незнакомой, скупой улыбке. Часы отбивают время — они не вздрагивают: идя сюда, он догадывался, что поезд, в конце концов, уйдет без него. Равнозначной фигуры — не той, которая просто будет стоять сбоку от Хозяйки — но определять, каким станет этот Город. Их город. Что ж… — Concordia discors, — констатирует он, наблюдая за ней и одними глазами выказывая прошение о том, чтобы она сделала еще шаг. Клара понимает его сразу — а может, просто хочет скрепить их союз сама; движение навстречу — поцелуй выходит скромным, чувственным; полноправный Хозяин вступает во власть, зная, что делает это не только ради города, но и ради себя. Он не требует многого, принимая изменившийся баланс и позволяя всему идти своим чередом — вскормленное логикой сердце бьется в такт чувственному, объединенное чем-то большим, чем долг. К вечеру, когда новый порядок определен и они спокойно сидят на диване, наслаждаясь тишиной, за окном начинает идти первый снег.
