Звезда без неба

      Серое Лондонское небо скорее походило на бетонную плиту, которой придавило город. Не смотря на уже наступившую формально весну, ветер пронизывал насквозь. Привыкший искать плюсы даже в самой беспросветной ситуации, Ремус радовался, что дождь совсем мелкий. Правда недолго. Непонятная морось, которая не заслуживала даже зонта, быстро забралась за воротник и поселилась где-то между лопаток.       Город обволакивал его шумом и ритмом. Разноцветные граффити на вагонах, черные бока кэбов, дымовые трубы на крышах домов. Он был рад вернуться, хотя признавал, что идти ему больше некуда. В Лондоне Ремус быстро уставал, но пару месяцев проводил тут с восторгом. Это был город больших выставок, камерных театров, уютных антикварных и, конечно, Сириуса.       Ремус не приезжал Лондон больше года и успел забыть, как быстро тот заставляет человека двигаться. Стоило замедлиться около витрины или попытаться свериться с картой, как поток подхватывал сзади и недовольно огибал с двух сторон. В Ардери за целый день можно было встретить меньше людей, чем здесь за одну смену светофора. И каждый куда-то спешил. Даже дождь не падал, а летел почти параллельно земле, будто тоже опаздывал.       Ремус запахнул старое твидовое пальто и в очередной раз проверил внутренний карман. Деньги были на месте. Не то чтобы их могло стать больше от постоянных проверок. Просто сегодняшний маршрут представлял некоторую опасность для скромных накоплений. Как и весь приезд, но Джеймс был неумолим.       Он уже несколько недель твердил, что провести день рождения за чтением дома — это не празднование, а «добровольное заточение». Ремус пытался объяснить, что день рождения принадлежит ему и, следовательно, способ его провести тоже должен определять он. В результате удалось выторговать сам день для галереи и книг. Джеймс перенёс празднование на пятницу, выбрал паб и сообщил время встречи.       Сопротивление, как обычно, оказалось чисто символическим.       Теперь у Ремуса был целый день в одиночестве и до встречи в книжном, где владелец обещал показать ему второе издание «Властелина колец» оставалось больше часа. Ремус выбрал маршрут по магловском Лондону специально, чтобы не нарваться на патрули. Волшебников всё чаще проверяли на наличие палочки, а ему совсем не хотелось светиться, тем более в гордом одиночестве. Он свернул на узкую улицу, спасаясь от особенно целеустремлённого порыва ветра, и почти сразу заметил небольшое кафе. Из приоткрытой двери пахло корицей, гвоздикой и нагретым вином.       Вообще-то Ремус собирался выпить чаю. Чай стоил дешевле, не туманил голову и куда лучше подходил человеку, который полдня разглядывал гравюры Дюрера. Все доводы были разумными. Через пять минут он вышел обратно с бумажным стаканом глинтвейна.       — В марте, — пробормотал Ремус, обжигая губы. — Совершенно бессовестно.       Вино было дешёвым, слишком сладким и прекрасным. Горячий стакан наконец отогрел пальцы, а пряный пар выбил из носа запах мокрой шерсти. Возможно, март был не самым канонным месяцем для глинтвейна, но Лондон явно не поставили об этом в известность. Идти с полным стаканом обжигающего напитка было бы глупостью. Так что Ремус стоял наслаждаясь первыми глотками и разглядывал улочку перед входом в кафе. Надписей было немного, и он привычно скользил взглядом по буквам. Пока не зацепился за летящий почерк на белой доске. Буквы были выведены балончиком легко и уверенно.       BLACK RAY.       Ремус моргнул. Зажатая между прачечной и магазином пластинок узкая дверь никуда не делась, как и надпись над ней.       Блэк. Рей. И заодно — чёрный луч.       Совпадение было возможно. В конце концов, любому могло прийти в голову назвать так своё заведение. Немного эпатажно, но почему — нет? Оба слова были вполне себе расхожими. И вовсе необязательно имели отношение к чьим-то фамилиям.       Ремус повторил себе это ещё раз, прежде, чем сделать последний глоток глинтвейна и перейти дорогу, едва не угодив под колёса чёрного кэба. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО», за стеклом не было видно ни единого огонька. Он всё же постучал.       Тишина.       Ремус переступил с одной ноги на другую, подождал и постучал ещё раз.       Снова ничего.       Ремус смял опустевший стакан и собрался уходить. Если это действительно салон Анны, он сможет заглянуть в другой день. Или спросить у Сириуса, когда они увидятся на неделе. Хотя последнее автоматически превращало случайную находку в организованный визит с выпивкой и торжественной экскурсией.       — Молодой человек! — Ремус обернулся. В дверях кафе стояла полная женщина в полосатом фартуке. — Вы ведь не за татуировкой? — спросила она, окинув его оценивающим взглядом.       Он посмотрел на собственные руки, будто ответ мог обнаружиться там.       — Нет. Мне нужна Анна.       — Тогда стучите настойчивее. Она там. Просто раньше полудня почти не реагирует на окружающий мир.       Полдень миновал больше двух часов назад. Ремус решил не спорить с человеком, который, судя по тону, уже не раз возвращал Анну в реальность. Он постучал громче. Потом ещё раз. Теперь ему придавало уверенности знание, что салон принадлежит Анне. Уж это было слишком для простого совпадения.       За дверью что-то упало. Послышались шаги, короткое ругательство и лязг замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилось сердитое помятое лицо.       — Закрыто.       — Да, я умею читать.       Анна прищурилась. Ремус успел увидеть, как узнавание постепенно возвращает её в сознание: сначала расправился лоб, затем исчезла складка между бровями, а в следующую секунду дверь распахнулась полностью.       — Ремус?!       Она налетела на него, обхватив руками так порывисто, что он едва успел убрать грязный стакан подальше от её волос. Ремус застыл. Не потому, что объятие было неприятным, просто мозг по старой привычке сначала проверил расстояние, положение рук и возможность случайно причинить вред, а уже потом дал телу слегка расслабится. Он осторожно обнял её в ответ.       — Рад тебя видеть.       — Почему ты не сказал, что приедешь? — Анна отступила, но продолжала держать его за локти, будто он мог исчезнуть. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка ткани, а поверх длинной мужской футболки была накинута куртка. — Заходи скорее. Ты весь мокрый.       — Это несколько преувеличено.       — У тебя с волос капает.       Ремус провёл рукой по голове. Ладонь действительно стала мокрой.       — Незначительно.       — Люпин.       — Уже захожу.       Внутри пахло свежей штукатуркой, сигаретами и специфической смесью спирта и краски, которую Ремус помнил ещё по их школьным экспериментам с татуировочной машинкой. Помещение оказалось совсем небольшим: стойка около двери, два стула для посетителей, широкое кресло под лампой и рабочий стол. На стенах висели рисунки, приколотые кнопками прямо к неокрашенной поверхности. Из обстановки всё выглядело временным, кроме рабочего места. Сразу было понятно, что это центр происходящего.       В дальнем углу виднелся кое-как свёрнутый спальник. Ремус отвёл взгляд раньше, чем Анна успела проследить его направление. Ощущение собственного финансового положения неприятно укололо.       — Так почему ты в Лондоне? — она захлопнула дверь и повернула ключ. — Один?       — Сначала с Дюрером.       — С кем?       — Альбрехт Дюрер. В Королевской галерее проходит выставка.       — Это твой друг? — Анна явно с трудом поддерживала диалог.       — Скорее кумир. Он умер четыреста пятьдесят лет назад.       — Это многое упрощает.       Ремус усмехнулся. Она сонно прошаркала к столу, собрала в стопку несколько эскизов и освободила для него стул. Чашек в помещении видно не было, как и чайника.       — Потом у меня встреча с владельцем книжного, — продолжил он, снимая пальто. — Он обещал показать одну книгу и, возможно, предложить работу.       — Ничего себе. Джеймс знает, что ты приехал в Лондон и никого не позвал?       — Он получил пятницу целиком.       — А что в пятницу?       — Празднование.       Между бровями Анны снова собралась складка. Она несколько секунд смотрела на него в упор, и Ремус вздохнув, добавил:       — День рождения.       — Твою мать, — Анна оглядела пустой салон. — Ремус, я даже…       — Не надо, — быстро сказал он. — Мы случайно встретились. Этого вполне достаточно.       Она посмотрела пристально и неприятно внимательно. Ремус выдержал взгляд. В конце концов, он говорил правду. Любая вещь, купленная человеком, который спит в рабочем помещении, где даже не закончен ремонт, стала бы не подарком, а поводом для беспокойства.       — Ладно, — Анна всё же сдалась. — Тогда с меня прогулка. Когда у тебя встреча?       — Через полчаса.       — Успеем пройти пару кварталов.       Она потянулась за сигаретами, лежавшими на столе, обнаружила пустую пачку и с сожалением смяла её. Ремус отметил движение и вновь почувствовал себя слегка неполноценным.       — Как ты вообще? — спросила Анна, садясь на край стола. — Всё ещё смотришь за кладбищем?       — Уже нет.       — Сам ушёл?       Ремус посмотрел на её машинку. Чёрный корпус блестел даже в тусклом свете, ни царапины, ни следа краски. Лучший инструмент в комнате. Вероятно, самая дорогая вещь здесь после кресла.       — Договор закончился.       — И?       — И теперь у меня появилось много времени для выставок.       — Ремус.       Никто не умел произносить имена с таким количеством недоверия, как Анна. Даже Сириус для этого обычно добавлял бровь.       — Я ищу работу, — признался он. — Пока без особого успеха.       — Из-за здоровья?       Вопрос прозвучал без жалости. Просто проверка факта, поэтому Ремус и любил с ней разговаривать.       — В основном из-за пробелов в биографии. И необходимости иногда отсутствовать.       — Значит, из-за здоровья, — подвела итог Анна. Он склонил голову, признавая поражение.       — В Лондоне наверняка что-нибудь найдётся, — сказала она после короткой паузы. Это не было бодрым обещанием человека, который никогда не искал работу. Скорее напоминанием, которое Анна, судя по выражению лица, регулярно повторяла себе.       — Здесь больше возможностей, — согласился Ремус.       — И больше людей, которым нужна бабочка на заднице.       Он посмотрел на неё:       — Прости?       — Вчера пришла первая клиентка с улицы. Не от Сэма, не из экипа, вообще без рекомендаций. Увидела вывеску и зашла.       — Это звучит как хороший знак.       — Попросила каталог. Хотела бабочку. Вот здесь, — Анна ткнула себя чуть ниже ключицы. — Маленькую, голубую и, цитирую, «как у одной актрисы, только поменьше».       Ремус попытался подобрать слова утешения. Задача неожиданно оказалась сложнее, чем разговор о безработице.       — И что ты сделала?       — Спросила, не хочет ли она хотя бы мотылька.       — Разумно. — Анна едва заметно скривилась.       — Она сказала, что мотыльки противные.       — Многие так считают.       — Предложила ей сделать бабочку чёрной с разводами.       — И?       — У неё на ключице теперь голубая бабочка как у актрисы. — Ремус посмотрел на спальник. Анна проследила его взгляд и сжала губы. — Рента была вчера, — объяснила она.       — Понимаю.       — Нет, не понимаешь. Я нарисовала усы спиральками.       Он рассмеялся. Анна продержалась секунду, потом тоже улыбнулась и соскочила со стола.       — Большой город, — сказала она, подбирая с пола джинсы. — Здесь всегда найдётся работа, которую ты не хочешь делать.       — В Ардери хотя бы не приходилось выбирать.       — Потому что там не было работы вообще.       — Именно.       Они на мгновение замолчали, вспоминая одну и ту же серую улицу, магазин мисс Кукумбер и море, которое слышно почти из любой точки деревни. Ремус иногда скучал по звуку прибоя, по тому, что расстояние измерялось не остановками автобуса, а поворотами тропы, и можно было заранее понять, кого встретишь по дороге. Правда, это работало в обе стороны: остальные тоже всегда знали, где находишься ты, куда идёшь и сколько дней не выходил из дома.       Анна натянула тяжёлые ботинки на босые ноги и нырнула в свитер, расправила рукава. У основания большого пальца мелькнула маленькая чёрная звезда. Ремус поймал её за запястье раньше, чем успел решить, стоит ли это делать. Анна замерла, но руку не отдернула.       — Это моя звезда.       — Вообще-то моя, — заметила она.       — Я бил такую Сириусу. Ещё в школе.       Он осторожно повернул её ладонь к свету. Линии были скопированы с поразительной точностью, хоть и были заметно ровнее. У Сириуса звезда была слегка неуверенной: Ремус тогда никак не мог заставить машинку идти с одинаковой скоростью. Зато один луч у Анны так же криво уходил вниз: Блэк дёрнулся, потому что Джеймс запустил ему под рубашку ледяного слизня.       — Я так и думала, что твоя, — сказала она.       — По качеству исполнения?       — Виден почерк. — Анна серьёзно кивнула, но глаза её выдавали.       — Буду считать это комплиментом.       Ремус отпустил её запястье, но изображение осталось перед глазами. Маленький знак, который он когда-то оставил на коже друга, теперь повторялся на руке Анны. Не фамильный герб, не клятва, даже не кольцо — просто кривая школьная звезда, воспроизведённая спустя десять лет с почти ювелирной точностью.       — Неужели вы уже добрались до парных татуировок?       Он постарался сказать это легко. Получилось почти убедительно, но внутри сквозило чувство, что Сириусу всегда достается лучшее. Лучшее место в комнате, лучший виски, лучшая роль в любой истории — даже если начиналась она с очередного провала. Люди смотрели на него и сами делали шаг ближе. Ремус долгие годы считал это побочным эффектом внешности, имени или избытка магии, пока не понял неприятно простую вещь: Сириус тоже шагал навстречу. Не просчитывал ходы, не измерял расстояние, не взвешивал вероятность ответа. Просто раз за разом шёл, сколько бы потом ни уверял всех, что ему никто не нужен.       Анна слегка скривилась и потёрла звезду большим пальцем.       — Это была проба машинки.       — Понятно.       — Что за тон?       — Совершенно нейтральный.       — Вот поэтому и подозрительный.       Ремус усмехнулся. Она отвернулась за курткой, и её лицо исчезло за упавшими на щёку волосами.       — Это правильно, Сириус не умеет ждать.       Анна замерла, так и не попав рукой в рукав куртки.       — Ты к чему это?       — Ни к чему. Просто подумал, что хорошо, что у вас всё так быстро. Сириус не умеет ждать — ему становится скучно. Он даже в двери стучит в лучшем случае один раз, а то и сразу вламывается.       — Думаю, это наше дело, — она сказала это слишком резко. Так, что сама скривилась от звучания собственного голоса. Ремус запоздало понял, что зашёл слишком далеко.       — Разумеется.       — Опять этот тон.       — Совершенно нейтральный.       Анна всё-таки натянула куртку и резко дёрнула молнию. Бегунок застрял на половине. Она опустила голову и принялась возиться с ним, слишком сосредоточенно для человека, которого разговор нисколько не задел. Наконец, молния поддалась. Анна довела руку до горла и задержала взгляд на звезде.       — Удивительно, что вы вообще стали друзьями, — произнесла она задумчиво. — Как будто вселенское равновесие: ты то ждать умеешь.       Переход был слишком резким. Ремус отметил это и позволил теме уйти.       — Меня это тоже удивляет. Вероятно…       — Джеймс?       — Не без этого.       — Придумала, — Анна замерла и уточнила: — Подарок.       — Правда, не…       — Татуировка.       Он машинально посмотрел на кресло под лампой. Чёрная обивка, металлические подлокотники, чистая белая салфетка на подголовнике. Ничего угрожающего. Ремус прекрасно знал, как работает машинка, сам держал её в руках и оставил немало кривых линий на других.       На его собственной коже не было ни одной.       Шрамы пересекали тело без всякого замысла, один поверх другого. Волк рисовал как попало, не заботясь о композиции, и Ремус привык считать это достаточным украшением. Мысль добровольно добавить ещё один след казалась неправильной. Почти расточительной, будто он согласится, что тело принадлежит ему настолько, чтобы решать, какой отметине на нём быть. И всё же отказать сразу он не смог. Он слишком ясно представил её пальцы на своём запястье или плече, сосредоточенную складку между бровей, тихое жужжание машинки. Анна не отвела бы взгляд от шрамов и не стала бы притворяться, что их нет. Просто выбрала бы свободное место и оставила на нём линию, появившуюся не из-за волка, боли или страха.       Ещё в Ардери Ремусу нравилось, что рядом с ней не приходилось делать вид, будто он здоровее, веселее или проще, чем есть. Анна смотрела прямо, задавала неудобные вопросы и не жалела его ни секунды. Иногда он менял привычный маршрут в надежде столкнуться с ней — разумеется, исключительно случайно. Потом в этой истории появился Сириус, как появлялся во всех историях: сразу заняв слишком много места. Ремус отступил раньше, чем успел решить, было ли от чего отступать.       От следа, оставленного Анной, он бы, пожалуй, не отказался. Именно поэтому соглашаться было нельзя. Теперь это уже было запретной территорией.       — Я подумаю, — осторожно ответил он.       — Это вежливое «нет»?       — Это испуганное «я подумаю».       Анна смягчилась.       — Первый раз всегда страшно. Могу быть нежной.       Пауза затянулась.       — Я про татуировку, — уточнила она.       — Я тоже. — Ремус встал и направился к двери. — Ты обещала прогулку.       — Да, пожалуй, на улице будет менее неловко.       Анна заперла салон, дважды дёрнула дверь и только после этого сунула руки в карманы. Её лицо изменилось.       — Проклятье.       — Что случилось?       — Сигареты закончились. Это быстро.       В ответ Ремус просто кивнул. Анна направилась к кафе напротив.       Внутри было жарко и тесно. Полная женщина понимающе посмотрела на Ремуса, но комментировать его успех не стала. Анна заказала пачку сигарет кофе и чай, высыпала на стойку содержимое карманов и принялась пересчитывать монеты.       Ремус смотрел, как рядом с двумя фунтами выстраиваются медные четвертаки. Один, второй, третий. Анна пересчитала их, проверила другой карман и сжала губы.       — Не хватает десяти пенсов, — сообщила хозяйка.       — Я заплачу, — Ремус потянулся во внутренний карман.       — Нет.       — Анна.       — Дай десять пенсов.       Он остановился с кошельком в руке.       — Я могу заплатить.       — А я могу принять десять пенсов.       В её голосе не было ни раздражения, ни просьбы. Только граница, выверенная точнее рисунка на коже. Ремус слишком хорошо её понимал, чтобы продолжать спор. Он нашёл нужную монету и положил на стойку.       — Отдам, — сказала Анна. — Прости.       — Конечно.       Хозяйка сгребла деньги и поставила перед ними два бумажных стакана. Анна тут же распечатала сигареты, но закуривать внутри не стала. Она сжала сигарету в одной руке, а кофе в другой. Ремус взял чай. Удивительно, что она помнила его нелюбовь к кофе. Кофе любил Сириус.       Ремус подумал, что тот наверняка появится к обеду и куда-нибудь её вытащит. У него хватит денег на двоих, на четверых и вообще на весь этот салон вместе с прачечной по соседству. От мысли стало не особо спокойнее.       И всё же Анна согласилась взять у Ремуса ровно десять пенсов — недостающую монету, не кофе. Граница была почти нелепой, но именно поэтому настоящей.       Ремусу было важно, что Анна не купила новую мебель, не сняла помещение в дорогом квартале и не превратила чужое состояние в продолжение собственной руки. Она выбрала лучшую машинку, заплатила ренту и спала на полу. Ремус был уверен, что всё это — на свои деньги. Видимо, собиралась работать, пока у Сириуса не останется ни одной причины предлагать ей спасение.       Странно, неразумно и… маняще.       Анна толкнула дверь плечом и придержала её для него. Мартовский ветер тут же вцепился в стаканы, пытаясь остудить возмутительно горячую жидкость. Ремус спрятал кошелёк в пальто. Встреча в книжном началась семь минут назад. В кармане стало на десять пенсов меньше.       День складывался неплохо.

------------

      Паб Джеймс выбрал в своём репертуаре: тесный, тёплый, очевидно магический и слишком громкий для любого разговора, который стоило бы вести. Ремус толкнул дверь плечом, и его тут же накрыло запахом жареного лука, пролитого эля и тёплого воска от свечей, которые парили над каждым столом. После мартовской улицы это ощущалось почти как удар.       Сириус сидел в дальнем углу. Уже сидел. Перед ним стояла бутылка огдена и три стакана, в одном плескалась знакомая жидкость. Сириус никогда не приходил раньше времени. Он приходил ровно, минута в минуту, будто пунктуальность была ещё одним способом показать, что он никому ничего не должен и появляется исключительно по собственному желанию. Прийти первым означало ждать, а ждать Сириус не любил.       — Ты рано, — сказал Ремус вместо приветствия.       — Я вовремя. Это ты опоздал, потому что глазел на витрины.       — Я не глазел.       — Ты всегда глазеешь. — Сириус подвинул к нему стакан, наливая виски. Ремус предпочёл бы начать с пива. — С днём рождения, Луни. За счёт заведения. То есть за мой.       Ремус сел, оглядел стол и взял свою порцию.       — Может, хотя бы орешков?       — На тебя только виски переводить, — хмыкнул Сириус и поднялся, — ладно, в честь праздника, схожу.       Ремус удивлённо на него посмотрел. Сириус замер и медленно сел обратно.       — Забыл, — издал он нервный смешок, затем достал палочку и подцепил тарелку орешков с барной стойкой. Блюдце приземлилось на стол перед Ремусом, присыпав пару ядер. На его памяти Сириус ошибался в ливитации лишь на втором курсе. Ремусу стало не по себе.       — А где гвоздь программы?       Сириус выудил из кармана обломок зеркала. Посмотрел на него пару мгновений, а затем довольно громко сказал:       — Сохатый! Сохатый! Где твою задницу носит?!       Ремус обернулся на соседние столики, но в пятницу вечером посетителям было не до них. Симпатичная ведьма смеясь левитировала бокал вина от барной стойки, а её спутник пытался незаметно придвинуться ближе.       Тем временем в зеркале возник всклокоченный Джеймс и потолок кухни.       — …нет, Финн, не бери это в рот! Это папино. Луни! Поздравляю! Я скоро, честное слово, тут просто небольшой… Финн, положи. Положи, я сказал. — Изображение накренилось. — Начинайте без меня, я подтянусь!       Зеркало погасло.       — Гвоздь программы застрял в собственной программе, — резюмировал Сириус, убирая осколок. — Придётся брать праздник в свои руки. Ты готов?       — Сомневаюсь.       — Я тоже. Итак. — Он откинулся на спинку, и в этом движении Ремус привычно заметил остатки светских манер, которые слишком глубоко въелись Блэку под кожу. — Где успел побывать именинник, пока притворялся, что приехал только за книгами?       Ремус сделал первый глоток. Огневиски обжигал, как и всегда. Хотя Ремус был уверен, что Сириус взял самую дорогую бутылку в этом пабе — он так и не научился получать удовольствие от этого напитка. Впрочем, чая тут не подавали. Разве что согревающее зелье.       — В Королевской галерее. Выставка Дюрера.       — Дюрер, — повторил Сириус с видом человека, перебирающего давно заброшенный чердак. — Времена года? Человечки на катке?       — Это Брейгель.       — Один чёрт. — Сириус повёл плечом, стряхивая воспоминание вместе с бывшим домашним учителем. — Полезнее было бы научить меня фиксирующему заклинанию. Со стен всё чертовски быстро смывают.       Ремус не успевал за его мыслями. Сириус вечно нёсся во весь опор.       — Что, прости?       — Хочешь увидеть настоящее искусство — я свожу тебя. Мы тут расписали одну стену в квартале от недостроенной станции подземки. Три этажа. Люди специально приходят фотографировать. Рисовал по большей части, конечно, Тиль, но эскиз мой.       Ремус усмехнулся. В этом был весь Сириус: придумать что-то грандиозное и, желательно, противозаконное, и заставить других реализовывать. Его удивило другое: Сириус свободно ронял «полицию», «подземка», «фотографировать», не спотыкаясь, легко пользуясь магловскими словами. — А ещё я заходил в лавку в Сохо, — продолжил Ремус. — И по дороге к Анне. Ты, наверное, и так знаешь. Случайно наткнулся на название — не смог пройти мимо. Ты не говорил, что у неё салон.       Сириус не ответил.       Ремус поднял глаза. Стакан в руке Сириуса застыл на середине пути, а сам он смотрел куда-то в стол, в одну точку между двумя мокрыми кругами от бокалов, и лицо его стало пустым той самой пустотой, которую Ремус слишком хорошо знал по себе. Так закрывают дверь, когда не хотят, чтобы заметили, что за ней творится.       Он дал паузе повиснуть. Это почти всегда работало лучше вопроса. Сириус бросил на него взгляд и всё же донёс стакан до рта. А затем не выдержал:       — Да я слышал, открыла.       Слова легли неправильно. Ремус кожей почувствовал тяжесть в воздухе.       — Что случилось?       — Ничего не случилось. — Сириус поставил виски. Слишком аккуратно. — Всё как надо. Просто… мы теперь не то чтобы… — Он оборвал себя. — Она не хочет. Вот и всё. Разошлись.       И Ремус понял. Всё сразу, целиком, как падает наконец штормовая волна, не оставляя сухим ничего. Спальник, кое-как свёрнутый в углу салона. Пустая пачка сигарет. Десять пенсов, которых не хватало на кофе. Складка у губ, когда он спросил про парную татуировку, и слишком быстрый уход от темы.       А потом пришло другое — снизу, из той части, которую Ремус обычно держал на цепи и о которой предпочитал не вспоминать вслух. Тёплая, тёмная совсем иная, волна злости, у которой были свои зубы. Значит, вот как. Значит, Анна досталась ему. Человеку, у которого хватило бы денег на весь её квартал вместе с прачечной, — и который оставил её спать на полу, считать медяки и рисовать чужие бабочки, чтобы внести ренту.       — Разошлись, — повторил Ремус. Голос вышел тише обычного, и это было плохим знаком. — И как давно ты знаешь, что она без гроша?       — Луни…       — Она заняла у меня десять пенсов. На кофе. — Он сам не заметил, когда подался вперёд. — Мне интересно, ела ли она вообще что-нибудь за эту неделю, или ты и на это махнул рукой.       — Ты не понимаешь…       — Куда уж мне.       Каждое хорошее правило Ремус придумал сам и для себя: сначала собери факты, потом делай выводы. Он знал это правило наизусть, набивал им синяки годами. И всё равно сейчас, глядя на закрытое лицо Сириуса, чувствовал только одно — что человек напротив что-то сломал, чего не имел права ломать, а Ремус был слишком далеко, чтобы это починить или хотя бы заметить.       — Ты хоть представляешь, — начал он, — как она…       — Да я замуж её звал!       Сириус сказал это громко. Слишком громко для паба — соседний столик обернулся, кто-то усмехнулся, приняв за обычную пьяную ссору. Сириус этого не заметил. Он смотрел на Ремуса, моментально спикировав в злобную агрессию. О, Сириуса было просто вывести из себя, и ещё секунду назад Ремус этого и добивался.       — Замуж. Понимаешь? Я. Первый раз в жизни. Всё ей выложил — дом, деньги, себя целиком, забирай, только останься. А она… — Он резко втянул воздух. — Она сказала «нет». Так что не надо мне рассказывать, кто тут махнул рукой.       Стало тихо. То есть паб гудел по-прежнему, звенела посуда, у стойки хохотали, — но между ними двумя повисла та ватная тишина, в которой отчётливо слышно, как остывает собственная правота.       Ремус перегнул. Он понял это мгновенно и целиком, тем же способом, каким минуту назад понял всё остальное. Он всегда понимал, только иногда — слишком поздно.       И сейчас тоже было поздно. Пламя свечей над их столом вытянулось вверх дрожащим языком, хотя ни одна дверь не открывалась. Виски в стакане Сириуса подрагивало мелкими кругами. Сам Сириус будто не дышал, сжав кулаки под столом, и воздух вокруг него загустел, стал плотнее, наэлектризованнее — знакомая, дурная плотность, которую Ремус мгновенно узнал. Волосы на руках приподнялись мерзкими мурашками. Волк внутри поднял уши.       — Ладно, — сказал Ремус, сбавляя тон. — Ладно. Я не то имел в виду.       Пламя дёрнулось сильнее.       — Послушай. У неё… у неё никого нет. Она не ушла к кому-то, она просто ушла. Это разные вещи. — Он сам слышал, как жалко звучит, как человек, который пытается вычерпать лодку ложкой. — Это не про тебя. Это про неё, ты же знаешь Анну, она…       Не помогало. Он видел, что не помогает, и где-то глубоко признался себе: ему бы тоже не помогло. Кто угодно мог бы сесть напротив и объяснять, что дело не в нём, — а Ремус кивал бы и продолжал верить, что дело всегда в нём. Это было едва ли не единственное общее у них двоих.       Где же Джеймс. Джеймс бы нашёл слова. Джеймс всегда находил.       — Кажется, у неё есть план, — Ремус не знал верит в это или придумывает на ходу. — Тебе просто надо подождать, пока она заработает достаточно…       Сириус не дослушал, он издал короткий звук, который должен был сойти за смешок.       — Ждать. — Он покачал головой. — Это я, что ли, мастер ждать? Луни, я стоять у закрытой двери не умею. Постучу один раз и либо ухожу, либо ломаю к чертям.       И Ремус похолодел.       Потому что эти самые слова — почти теми же словами — он произнёс сам. Три дня назад. В тесном салоне, пахнущем краской и спиртом, глядя на Анну, которая тёрла большим пальцем чёрную звезду на руке. «Он не умеет ждать, — сказал тогда Ремус. — ему становится скучно». Он думал, что радуется стремительности их отношений, подбадривает Анну, а оказалось, что подписывал приговор.       Должно быть, всё это отразилось у него на лице. Потому что Сириус вдруг перестал злиться. Что-то в нём осело, опустилось, как оседает пепел, когда огонь уже прошёл. Он посмотрел на Ремуса, а затем опустил голову и стал медленно, монотонно покачиваться, будто кивая — не Ремусу, а какой-то своей внутренней мысли.       — Ну да, — сказал он тихо. — Ну да. Значит, и она так думает.       — Сириус, я не…       — Пойду покурю.       Он встал, вытащил из кармана мятую пачку и вышел прежде, чем Ремус успел собрать хоть одно возражение. Дверь впустила порыв холодного воздуха и захлопнулась. Ремус остался сидеть. Он отметил — некстати, привычно, той частью, что никогда не отключалась, — что выходить-то Сириусу было незачем. В магических пабах всегда можно было курить, дым рассеивался сам специальными чарами.       Первым порывом было его догнать. Извиниться ещё раз, утешить. Но Ремус заставил себя сидеть. Он и так наломал дров за один вечер больше, чем за месяц. Ещё одно неверное слово, и он окончательно всё испортит. Внутри металось, но Ремус напоминал себе свои же правила. Те самые, которые оттачивались годами, которые помогали выживать, не лезть лишний раз в чужие жизни, не подпускать слишком близко к себе.       Его хватило на три горьких глотка. Улица встретила его проливным дождём. Сириус сидел прямо на каменных ступенях, спиной к освещённому окну, и дождь давно превратил его волосы в чёрные сосульки. В зубах у него торчала сигарета. Мокрая насквозь.       Ремус остановился рядом. Он не знал, что сказать, и потому не сказал ничего. Просто стоял и тупо смотрел на друга, на прямую спину, на мокрую сигарету, и минуты тянулись, вязкие, как остывающий воск, а он всё не мог придумать ни единого слова, которое не сделало бы хуже.       — С днём рождения, Луни!       Ремус вздрогнул.       Джеймс возник из-за угла — растрёпанный, запыхавшийся, с промокшей насквозь курткой и совершенно счастливым лицом человека, который вырвался наконец из будней и жаждал праздника. Он уже раскинул руки для объятия.       Потом он увидел глаза Ремуса. Что бы там ни было написано, Джеймсу хватило секунды. Улыбка сползла, руки опустились. Он перевёл взгляд на ступени — на Сириуса, который не обернулся, не поднял головы, не отреагировал вообще. Джеймс тут же сориентировался. Он приобнял Ремуса и заговорил тихо, для него одного:       — Ты не виноват. Слышишь? Что бы ты себе сейчас ни навыдумывал — это не ты. — Джеймс коротко оглянулся на Сириуса. — Он неплохо держался, честно. Первые дни. А потом случайно выяснил одну вещь.       Ремус лишь приподнял голову вместо вопроса.       — Что сбрасывать приступ может через любого магла. — Джеймс потёр лицо мокрой ладонью. — Прикинь. Родовое проклятье Блэков, вся эта великая тьма, которой их пугали с колыбели, — лечится касанием первого встречного магла. Любого. Мерлин в гробу хохочет. — Он невесело усмехнулся. — Ему бы радоваться. А для него это оказалось хуже всего. Пока он думал, что только Анна умеет его спасать, у него было предназначение. Судьба. Единственная на свете. А теперь выходит, что подходит кто угодно, лишь бы был под рукой. Вот отсутствие великой связи его и подкосило. Королева драмы.       Ремус посмотрел на неподвижную спину под дождём. Джеймс подошёл к ступеням и сел прямо в лужу, рядом с Сириусом, плечом к плечу. Что-то шепнул — Ремус не расслышал, но заметил, движение палочкой и с волос Сириуса перестало капать; куртка на глазах посветлела, высыхая. Джеймс наклонился ближе, забрал у него изо рта размокшую сигарету, отбросил в сторону и снова что-то сказал, совсем близко к уху.       Ремус смотрел на это и думал, что Джеймс вечно всех вытаскивает. Это был дар — и одновременно проклятие: пока рядом есть Джеймс, готовый нырнуть и вынести на берег, никто из них так и не научится плавать сам. Ни Сириус, ни Ремус.       И всё же, глядя, как Сириус медленно распрямляет спину под рукой друга, Ремус признал, что, может быть, никто и не обязан выплывать в одиночку. Что вся идея как раз в том, чтобы кто-то нырнул за тобой, если это необходимо. — Пойдёмте внутрь, — сказал Джеймс, поднимая Сириуса за локоть. — У Луни, между прочим, праздник.       Они слегка замешкались на ступенях, и Ремус пошёл первым. Внутри паба что-то изменилось, он понял это раньше, чем разглядел причину. Разговоры у стойки шли на полтона тише, чем четверть часа назад. У входа, там, где обычно принимали пальто, стояли двое в одинаковых тёмно-зелёных мантиях с министерским гербом на груди и по очереди подзывали посетителей коротким движением палочки.       Проверка.       Тело отреагировало само, привычно и унизительно. Сначала прикинуло расстояние до чёрного хода, потом до камина, потом вспомнило, что само бегство здесь читается как признание. Ремус остановился и опустил руки вдоль тела. Этот танец он знал наизусть: достать палочку, отвечать ровно, не острить, смотреть чуть в сторону от лица. Если не проверят реестр оборотней — удастся остаться в городе.       — Палочка и документы. — Тот, что пониже, произнёс это, не поднимая головы.       — Джентльмены. — Джеймс возник рядом, тёплый, громкий, с той обезоруживающей улыбкой, перед которой обычно никто не мог устоять. — Вы отнимаете лучший вечер у именинника. Джеймс Поттер. — Он протянул палочку, будто оказывая честь. — Даю слово, этот человек опаснее для здешнего эля, чем для общества. Отпустите его к столу, а формальности мы уладим.       Тот, что повыше, дрогнул. Ремус увидел, как фамилия сделала своё дело: плечи офицера чуть опустились, палочка качнулась в сторону.       — Поттер, — повторил он, будто примеряясь. — Ну…       — Поттер, — встрял второй. Этот был моложе, ниже ростом и той особой породы, что путает служебное рвение с добродетелью. Он даже не взглянул на протянутую палочку. — Ваша фамилия, конечно, известна, но это ещё не означает, что вам позволено противиться закону. — Он снова повернулся к Ремусу и приподнял палочку. — Ваши документы?       — Какие документы вам нужны от моего друга?       Голос пришёл от двери — негромкий, ленивый, с той оттяжкой, которая появлялась у Сириуса, только когда он собирался причинить кому-нибудь очень крупные неприятности. Он вошёл не спеша. Дождь блестел на плечах, кожаная куртка была небрежно расстёгнута, но что-то в нём переменилось — спина, подбородок, разворот головы. Перед Ремусом стоял наследник дома, чьё имя украшает гобелены.       Молодой офицер обернулся — и запнулся.       — Мистер Блэк, — старший сориентировался быстрее. — Но…       — Но вы исключены из семьи, — кажется, низкий сам испугался своей дерзости.       — Исключён, — Сириус медленно покатал слово на языке, — какая канцелярщина. Мы обычно говорим «изгнан», пафосно и безвозвратно. Всё верно. Все мои родственники сходятся в нескольких вещах: презирают меня, имеют почти безграничную власть и… возненавидят очень быстро любого, кто коснётся фамилии «Блэк». Видишь ли, даже подпорченное имя старшего сына Ориона Блэка стоит больше, чем карьера клерка.       Тишина за столиками стала абсолютной. Высокий чиновник снова быстрее понял, куда дует ветер:       — Приятного вечера, господа, — выдавил он, и подхватил менее сообразительного напарника, направляясь к двери. Две зелёные мантии вышли под дождь.       Ремус понял, что слегка дрожит, но не от страха. Его взгляд был прикован к Сириусу.       — Представление окончено, — громогласно объявил тот для зевак, с его осанки его уже опадало наследство, будто он снимал слишком тяжёлое пальто. Через минуту это снова был просто Сириус — злой и уставший. За одну минуту он вынул из себя ровно то, что ненавидел сильнее всего на свете, — имя, гобелен, кровь, все двенадцать проклятых семей разом, — и потратил на то, чтобы Ремусу не пришлось идти под дождь между двумя чиновниками. Ремус знал наверняка: задержи они самого Сириуса, тот скорее пошёл бы оформляться, чем произнёс вслух «сын Ориона Блэка».       — Не надо было, — тихо сказал Ремус.       — Надо. — Сириус уже отворачивался садился за стол. — Пусть это имя хоть на что-то сгодится. — Он оглянулся, и в углах губ мелькнуло прежнее. — С днём рождения, Луни. Считай подарком. Вторым за вечер, между прочим, — первый ты уже почти выпил.       — В следующий раз будем праздновать уже в твоём баре, — Джеймс добыл ещё бутылку, — чтобы уж точно никаких проверок.       — Твоём баре? — удивился Ремус, и увидел это — то, ради чего, кажется, Джеймс и упомянул бар. Сириус поднял голову. В глазах у него что-то дрогнуло, зацепилось, поймало ток.       — Есть идея. — Он подался вперёд, и голос его пошёл быстрее. — Один бар для маглов и волшебников. Все пьют вместе. Хочешь зелье — заходишь в невидимую часть, хочешь слушать магловский концерт — просто остаешься. Барная стойка длинная, в углу сцена. У Тиля закажу задник. Нашёл фонари, как будто магические, но…       Он говорил ещё минут пять, руками рисуя в воздухе стойку, свет, вывеску, и с каждой фразой из него уходила дождевая тяжесть, а взамен приходило то самое, за что его любили и от чего сходили с ума: он загорался. Мгновенно, ярко, весь. Ремус слушал и узнавал. Так Сириус когда-то за одну ночь придумал Карту Мародёров, вычертив половину коридоров прежде, чем кто-либо спросил зачем. Так набрасывал основной риф к их песням: запоминающийся и бесполезный без основного ритма. Так делал эскизы, от которых захватывало дух, — начало, замысел, вспышка.       Доводил всё это до ума потом обычно Ремус. Тихо, без вспышек, дорисовывая недостающие коридоры и досочиняя куплеты. Интересно, кто будет доводить до ума бар. И самого Сириуса.       — За бар, — сказал Джеймс, поднимая стакан.       Они чокнулись. Стекло стукнуло о стекло, виски плеснул через край, Сириус наконец улыбнулся — криво, устало, но по-настоящему. И когда он потянулся стаканом к центру стола, на внутренней стороне запястья Ремус увидел её. Маленькую чёрную звезду.       Ту самую, школьную — с чуть кривым нижним лучом, потому что Джеймс тогда запустил Блэку под рубашку ледяного слизня. Столько лет она сидела здесь, на запястье, неровная, кривоватая, набитая мальчишкой, который ещё не умел держать машинку ровно. Чтобы где-то там, под самодельной надписью на белой доске, у неё появилась идеальная копия.

--------------

      В почти кромешной тьме подземки где-то настойчиво капала вода. Этот звук будто бил по оголённым нервам. Даже аварийные фонари уже почти не встречались в этой части заброшенных путей. Всего полчаса назад их красноватый свет бесил её, но теперь Анна по нему скучала. Она с надеждой посмотрела на фанарик в руке. Хорошо бы он не сдох, по дороге, как та крыса, запах которой будто навсегда остался в носу.       Зачем эти двое идиотов забрались в такую глушь, у неё предположений уже не было. Кто тут может увидеть граффити? Разве что та самая дохлая крыса. Впрочем, Тиль всегда творил не ради чужих глаз.       Но всему есть предел! Анна споткнулась о чуть выступающий камень и чертыхнулась. Вдали послышались шорохи. Анна замерла, прислушиваясь. Определенно это были голоса. Хорошо бы это оказались нужные ей голоса. От возможности встретить тут знаменитых лондонских бомжей Анну запоздало передёрнуло.       — Тиль? Это я, Анна, — крикнула она на удачу. Лучше предупредить, чем получить бутылкой по голове из-за угла.       Голоса снова зашептались, послышалась возня, пара ругательств чуть громче. Она почти пробежала вперёд до развилки и завернула за поворот.       — Фу, Господи! Что это?! — на несколько мгновений Анна перестала что-либо видеть, в нос ударил запах застарелой пыли, лица коснулась мерзкая влажная мешковина. Она прилипала к телу и не желала отцепляться. Анне стоило больших усилий выбраться из этого тяжеленного куска ткани. И всё ради того, чтобы сбросить его на пол и уставиться на сомнительную картину.       Около стены стояло несколько свечей. Пара ещё оставались заженными, но большая часть уже потухла и превратилась в лужи воска. На стене был небрежно распластан эскиз чего-то, но в полумраке Анна не понимала задумку, впрочем, кажется, даже первый этап был не завершён: лишь несколько основных фигур цвета подложки.       В дальнем углу от стены что-то зашевелилось.       Она замерла с куском мешковины в руке. Анна ждала увидеть что-то подобное и всё же реальность выбила у неё воздух из лёгких. Пыль сухо осела на горле, она закашлялась.       — Дерьмо! — Коробочка с какими-то таблетками выпала из рук Тиля. Сириус поднял на Анну глаза, которые можно было угадать лишь по бликам.       — Вечер добрый, — процедила она, бросая на пол мерзкую тряпку. Сириус потянулся к коробочке, не отводя от Анны взгляд. В её голове мгновенно сложился пазл, подобные коробочки она видела не раз. — Что ж, я вижу, что помешала…       — Ты?       — Я. Не ожидал? — Она кивнула на коробочку. — Не отвлекайся, я уже ухожу.       Он резко поднялся и качнулся. Она едва не подалась к нему, но заставила себя остаться на месте.       — Постой?       — Зачем? Чтобы посмотреть, как ты растворяешься в этой дряни?       — Мне это нужно, Анна!       — Конечно, тебе «это нужно»! Думаешь я первый раз такое вижу?       — Нет! Я не об этом! Без тебя, я не могу…       — Только не надо этой драмы о вечной любви! То, что я тебе отказала — ещё не конец света. Люди влюбляются и расстаются на каждом шагу.       — Я не про любовь! — Сириус схватил её за руку, и Анна почувствовала необычайный жар его прикосновения, волосы будто наэлекрезовались. Она и забыла этот эффект. — Мне… я… Проклятье! — Он опустил взгляд, но продолжил сжимать её руку. Сириус стоял и лишь чувствовал как магия свободно переливается через их связь, постепенно позволяя голове чуть проясниться. — Не могу ничего придумать!       — Придумать? — Анна напряглась.       — Да любт он тя, чё придумвать? — глотая буквы прошамкал из угла Тиль. Анна поморщилась. Что бы ни лежало в этой проклятой коробочке, если оно сделало из Тиля такое, то Анна просто обязана вытащить отсюда Сириуса.       — Мне абсолютно точно нельзя тебе об этом говорить, но… пообещай, что никому не расскажешь. — Сириус бросил взгляд на Тиля. Он очень надеялся, что в министерстве Клеща сочтут за безумца. — На моей семье… не так. — Он сбился и выдохнул. А ведь он столько раз проговаривал это про себя. Пока Сириус замер, пытаясь справиться с эмоциями и магией внутри, он не заметил, как Анна сделала полшага вперёд. Она лишь слегка коснулась его бедра рукой. Он вздрогнул и:       — У нас есть передающаяся по наследству болезнь.       Анна вся напряглась. Воздух не шевелился, даже Тиль в углу, казалось, застыл. Вода монотонно капала. Сириус переплёл их пальцы.       — Она проявляется не у всех, но мне повезло. — Он невольно скривил губы. — Она… как бы…       — Смертельная? — В голове Анны понеслась вереница из угрызений совести и ужаса снова связать жизнь с умирающим.       — Нет… ну то есть не для меня… чёрт. Давай так, — Сириус снова сделал глубокий вдох. Всё, как учили Блэков справляться, будь проклята каждая буква в этом имени. Он не мог рассказать Анне всего — скорее всего тогда ей сотрут память. А он очень хотел, чтобы она знала. — Не важно. Главное, что рядом с тобой все симптомы проходят.       — Что? — Она отдернула руку. Вот же дура. Почти поддалась! — То есть тебе нужно физически быть со мной? И только со мной? — её голос предательски сорвался с издевательского на высокие ноты.       — Ты… — голос дрогнул. — Ты не веришь?       — Ты был близок, Сириус. Очень близок.       — Это правда! Не только ты… то есть не обязательно ты, но… но…       Он отвернулся, пробормотал ругательства и со всего маху всадил кулаком в стену. По стене пробежала заметная трещина. Анна подумала, что должна бы бояться. Но страха не было. Пауза тянулась и стекала в тёмные углы, оседая на языке пылью.       Наконец, Сириус снова вскинул упрямый взгляд:       — С тобой перовой… с тобой я понял как это работает.       — Тогда расскажи.       — Я… я не…       Сириус замер в нерешительности, его глаза, казалось, пытались ей что-то объяснить, но мысль о том, что он ей снова врёт, тут же взорвалась внутри.       — Клянусь, — Анна в отчаянии пнула ногой пустую банку, — если ты придумаешь ещё какое-то дурацкое оправдание, то я уйду и больше не вернусь. Так что подумай хорошенько.       Между ними повисла тишина. Вязкая, липкая и мерзкая. Анна ругала себя за то, что вообще пошла искать Сириуса. Неужели, всё это было чтобы услышать ещё одну историю. Мало ей было долгов и проблем? И всё же ноги будто приросли к месту.       А Сириус смотрел на неё в упор и лихорадочно искал правильные слова. Хоть какие-то слова. Обычно такими разговорами он лишь всё портил, а она сама пришла, дала ему шанс. Он так хотел просто взять её за руку и не отпускать, но именно это нельзя было делать. Она должна была остаться сама. Кажется, так говорили Лили и Джеймс.       Он почувствовал как по позвоночнику вверх пробирается ледяной ужас. Лили… и Джеймс.       — Ну что, тебя осенило? — она скрестила руки на груди.       — Я… Я понял, что забыл важный нюанс, — его тон стал ровнее. Пальцы Анны невольно перестали сжимать предплечья так сильно. — Я говорил тебе про болезнь, но… не чтобы ты осталась, а чтобы предупредить. Болезнь… Она передается по наследству. То есть у на… моих детей она может проявиться. И… От чего это зависит никто не знает.       Некоторое время она просто стояла. Он молчал, неровного пламени свечей не хватало, чтобы разглядеть приговор в её глазах.       — Ты думал об этом? — губы предательски пересохли. Она с усилием их облизала. Когда-то она мечтала о детях, семье. Всё это закончилось так давно, что она успела забыть об утрате. И вот теперь стояла перед пропастью, в которую не готова была заглядывать. КАк минимум одна.       — Мог бы сказать «Мечтал», но только сейчас подумал.       Воздух закончился. Какой-то ком в горле, наконец, удалось сглотнуть. Их разделял всего шаг, но Анна ещё сомневалась, что готова его сделать. Сириусу бесконечно хотелось снова схватить её за руку, но он сдержался. Она не ушла — это было уже что-то.       — Похоже, Тиля придётся тащить отсюда на себе? — Она махнула головой в угол.       — Да, примерно так заканчивается большинство наших вылазок вдвоём. — Он был рад переключиться.       — Что-то ещё взять?             — Э… там рюкзак с балончиками. — Он неопределённо махнул за спину. — Но это необязательно.       — Брось, — она слегка усмехнулась. — Между Тилем и рюкзаком — я выбираю рюкзак.       — Уговорила…       По дороге обратно они не проронили ни слова. Ни пока шли по тёмным туннелям, ни пока ехали в метро, ни когда отпирали квартиру Тиля ключом из его кармана. Тишину прерывали только бессвязные бормотания Тиля.       Дверь за ними захлопнулась.       Они стояли в пошарпанном коридоре. Анна качнулась:       — Ну…       — Ты куда?       — На ночь?       — Меня интересуют и более далёкие планы… но… давай начнём с ночи.       — Давай.