Чувство собственного отстоинства

Мысли — гиблое место. Темное, склизкое, мерзкое, жуткое. Туда не хочется спускаться, как в случайно найденный в новой квартире подвал: даже с фонариком как-то стремно. И Вэриан никогда не был из тех, кто спускается в темные места, он вообще темноту не очень любит. Но каждый герой ужастика — тупой идиот, который всегда идет за фонариком. И, хотя времени у него на это сейчас (как, впрочем, и всегда) практически нет, отчет на экране совершенно не волнует — он сливается с фоном, как и все остальное в лаборатории. Его мысли, эти шестиногие копошащиеся твари, сейчас уводят его все глубже в подвал. Они нигде и везде одновременно. Они в суперпозиции, супердиспозиции, хотя «супер» тут можно найти очень с натяжкой. В принципе сложно найти что-то хорошее в том, что у него осталось. Потому что, наверное, это не очень приятно, когда ты расстаешься с человеком после трех лет отношений. После трех лет долгих, крепких, самых, возможно, лучших отношений. Внезапно и без объявления войны. Даже атомные бомбы так внезапно не падают. Зато падает… Это все еще ощущается странно. Странным осадком оседает в мыслях, как пепел после взрыва. Мне кажется, нам нужно расстаться. Вэриан все еще не верит, что сказал это. Не верит, что язык в его рту смог так повернуться, так хитроизъебнуться. Смог сложить эти звуки в… Впрочем, Вэриан и не сильно расстроен. Он ведь сам это сказал. В какой-то мере это была его инициатива, его решение. Взрослое, взвешенное, расфасованное и отсортированное, хоть по семи королевствам отправляй. И они… они на это согласились. Так было нужно. Им обоим. Полезно даже в какой-то степени, терапевтично. Скажите, а это взрослое решение сейчас с нами в одной комнате? Чьим голосом оно говорит? Его, его, всегда только его. Оно прокричало ему уже все барабанные перепонки. Куда бы он ни пошел, это всегда голос Х… Вэриан замирает. Хмурится. Делает очень злой, подогретый раздражением глоток кофе. И он больше не будет об этом думать. Не будет вскрывать этот подвал с полуразложившимися мыслями. Пусть они останутся за дверью, пусть он останется за дверью. Им всем так будет лучше. Вэриан не будет о нем думать. Мысли — гиблое место. Но это все, наверное, все еще неприятно. Все еще обидно. Все еще до глубины души б… Ну и, наверное, еще неприятнее, когда месяцем ранее у тебя умерла мать. Это как-то особенно неловко. Вэриан откидывается на спинку стула на колесиках. С бряцанием помешивает остывший кофе. Когда он его заварил, час назад? Сколько вообще времени? Инфаркт, прямо на рабочем месте. Быстро и внезапно. Что-то вроде Большого взрыва в сердечно-сосудистой системе. Кажется, сильный стресс и переутомление, но все эти детали уже в сущности не имеют смысла. Естественно, никто не дал ему отгул. Естественно, в этом передовом и высокоразвитом научном центре всем насрать на мертвых родственников, если это нельзя изучить с научной точки зрения. Естественно, Вэриан не спорил. А смысл? Ну вот что бы он получил: отсутствие сверхурочных? Не смешите его, даже монстр в подвале звучит правдоподобнее. Да и Вэриан, если честно, без труда согласился на все эти условия. Он типа… не то чтобы сильно скорбил. Не поймите его неправильно. Конечно, он плакал, когда узнал. Навзрыд. Долго. Но после этого… он до сих пор испытывает какие-то странные чувства. Это сложно объяснить. Вэриан постукивает пальцем по левой кнопке мыши. Просто мама… Она всегда была очень далека от него. Далека, как космос: вроде бы и рукой подать, но пальцы даже не касаются. Она так же, как и Вэриан, была человеком науки, и было сложно сказать, на ком она на самом деле была жената: на папе или на работе. Мама без конца пропадала на неоплачиваемых сменах, конференциях, съездах, слетах и, судя по всему, межгалактических собраниях. В раннем детстве Вэриан представлял, как его мама летит в космос и рассказывает самым развитым инопланетным цивилизациям о достижениях Земли. Рассказывает, как здорово им живется и как она приложила к этому руку. Инопланетяне радуются на своем непонятном языке и награждают маму почетным орденом героя Галактики. Папа на его фантазии всегда снисходительно посмеивался, а, когда Вэриан подрос, без конца ему об этом напоминал. Больше не напоминает. Они вообще теперь почти не общаются. Во-первых, у Вэриана никогда нет времени. Во-вторых, даже если бы оно было, ехать в Старую Корону все еще долго. Слишком долго для родственных связей, слишком долго, даже если бы он хотел. А он почему-то не хочет. Почему-то вид скорбящего отца вызывает у него какие-то смешанные чувства. Не сочувствие, не жалость, а скорее… …вину. Вэриан не понимает, откуда оно берет корни и за что он должен быть виноват, но факт остается фактом. Подвал остается подвалом. Мысли остаются тварями. Возможно, дело в том, что он не пришел на похороны. В тот день его, конечно же, не отпустили с работы, потому что похороны — не такое важное событие, как сдача проекта. Нуру за него билась очень долго, даже, кажется, кого-то обматерила, но Вэриан заранее знал, что это бесполезно, хотя и был бесконечно благодарен. Но, если честно… Вэриан сжимает пальцы в кулак. Иногда он думает (всегда) (зря). Иногда его мысли выбираются из подвала и тянут к нему когтистые пальцы, хватают за горло. Иногда он думает: действительно бы он поехал, если бы его отпустили? И худшая часть этого вопроса — его ответ. Просто… Вэриан трясет головой и старается щуриться в экран компьютера, но буквы расплываются, собираются в другие слова. Не те. Такие же уродливые, как мысли. Просто его это все пугало. Одеваться в черное, стоять у гроба, смотреть на нее, смотреть на бесцветные лица родственников… Вэриан виделся с Эмбер и остальными позже: они слишком редко приезжают из Несдернии, он не видел их уже целую вечность. Но лучше бы он не видел их еще столько же, потому что вид обычно веселых и шумных кузенов был совершенно никаким. Обычно лучезарная, яркая Эмбер просто обменялась с ним тусклым взглядом и долгими молчаливыми объятиями. Но хуже всех выглядел дядя Олин. Можно пересчитать по пальцам, сколько раз с ним виделся Вэриан, но этот человек никогда не выглядел так. Так разбито, так скорбно, так никак. Вэриан даже не осмелился с ним поговорить. Возможно, когда-то тогда и появилось это липкое чувство вины. Вэриан ведь даже не помнит, когда в последний раз он говорил с мамой вживую. Последние несколько лет они в основном только обменивались короткими сообщениями и изредка телефонными звонками. Мама говорила сбивчиво и торопливо, будто куда-то спешила. Будто спешила поскорее бросить трубку. Компьютер начинает глухо жужжать, и в ответ хочется только бросить его в стену. В этих звонках мама всегда выглядела счастливой. Счастливее, чем Вэриан помнит ее вживую. Чем рядом с ним. Возможно, рядом с ним она не была… Не была по-настоящему… Вэриан трясет головой. Мысли — гиблое место. Он их ненавидит. Ненавидит думать, что он в какой-то степени на нее зол. Но больше всего… Мысли встают комом в горле, не сглотнуть. Больше всего он ненавидит то, что на нее он зол меньше, чем на… Сука. Его бесит, что, сколько бы он ни думал о маме, его мысли, эти уродские твари, всегда тянут его в другую сторону, в сторону треска стекла и Мне кажется, нам нужно расстаться. Его бесит, что мысли о маме вызывают у него не так много эмоций. Не так много чувств. Таких неправильных, таких человеческих, но таких нужных. Нужных в самый ответственный момент. Так почему же их нет? Почему же его нет? Это ведь было так подло. Так нечестно. Почему этот придурок решил, что сейчас будет самое подходящее время, чтобы… Почему он… Почему Вэриан сказал… сказал… Мне кажется, нам нужно расстаться. Почему Хьюго его не остановил? Он ведь мог, Вэриан знает, что мог. Они ведь могли просто поговорить, просто все обсудить, так почему они не смогли... почему оба согласились на… Почему Вэриан сказал это, если он… — Вэриан. Он дергается всем телом и оборачивается. И мысли снова наэлектризовываются в голове, искрят и колются. — Ты скоро домой поедешь? — Нуру приваливается бедром к краю стола. Брови нахмурены, а взгляд такой же обеспокоенный, как и весь последний месяц. Жалостливый. Подвальные черти лезут наружу. — Я планирую остаться до закрытия, — ровно отвечает он, не поднимая на нее взгляд: ничего нового он там не увидит. Вот, например, по долготе этой паузы он может понять, что она поджимает губы. Думает. Порой слишком много. Больше, чем позволяет себе Вэриан. — Опять? — Тут работы много. Он, конечно же, преувеличивает: работы ему тут еще на полчаса, никак не на оставшиеся два. Но если он будет делать отчет достаточно медленно, или если возьмет себе еще один проект, то… — Может, пораньше уйдешь? — спрашивает она в сотый раз. Спрашивает так, будто ожидает другого ответа. Так заглядывают в холодильник по нескольку раз на дню: вдруг твои приоритеты настолько понизятся, что ты сдашься и будешь доедать это варенье с дальнего угла верхней полки. — Зачем? — спрашивает Вэриан в сотый раз. Он успел разобрать это слово на атомы, они жгутся острыми краями морфем и распадаются в его мыслях, коротят нейроны. Мешают. — Ты каждый раз остаешься допоздна, — говорит Нуру недовольно. Его дела не должны доставлять ей такое недовольство. Бесит. — Так не пойдет. — Без труда не вытащишь и рыбки из пруда, — только то, что рыбка уже давно сдохла от нефтяных отходов вместе со всей своей ебучей популяцией в этом несчастном пруду, говорить необязательно. Вэриан подпирает щеку кулаком, стараясь сосредоточиться на экране. Мысли, мысли, Нуру их взбалтывает, и они всплывают, как осадок на дне пробирки, мутят воду. — Давай я допишу за тебя, — Нуру наклоняется ближе, заглядывает в экран через его плечо. Она стала ужасной тактильной после… после всего. — А ты пораньше домой уйдешь. Я никому не скажу. Откуда-то изнутри паразитом рвется усмешка. А какой смысл? Какой смысл пораньше возвращаться в пустую квартиру? Какой смысл пораньше возвращаться туда, где тебя никто не ждет? — Нуру, не надо… — Тебе нужно отдохнуть. — Не нужно. Я справлюсь. — Да ладно, мне не сложно. — Нуру… — Давай я просто… — Хватит! Нуру отшатывается и замирает. Глаза широкие и растерянные. Виноватые. Вэриан делает глубокий вдох. Запускает ладонь в волосы. Закрывает глаза. — Извини, — это слово вьется вокруг него змеей, удавкой, крутится в мыслях без остановки, ну не помещается она в подвал, не умещается в рамки мысли. — Все нормально, я понимаю, — Нуру невозмутимо машет на него рукой. Она вообще в последнее время стала очень понимающей. Настолько понимающей, что это порой начинает раздражать. Вэриана вообще многое стало раздражать в последнее время. Даже что-то такое надежное и доверительное, как его общение с Нуру. И естественно это не связано с тем, что она до сих пор общается с Хьюго. Это ведь нормально, Вэриан не может ее за это винить. Все-таки, они оба были ее друзьями. Просто это так странно. Так непривычно. Словно какая-то тупая, тонкая, нелепая нить осталась где-то в воздухе. Все еще остается на виду, все еще дергает за нейроны. И Вэриан бы очень хотел ее порвать, раз и навсегда. Хотел бы вытрясти все это из своей головы, сбросить ее до заводских настроек. Хотел бы навсегда забыть о Х… Вэриан поднимает глаза. Поджимает губы. Но он не может. Это же Нуру. Та Нуру, которая меньше всех верила в то, что они расстались. Та Нуру, которая пыталась достучаться до них обоих, тщетно стараясь их помирить. Та Нуру, которая каждый день просит его уйти с работы пораньше. Та Нуру, которая была на похоронах мамы, в отличие от… — Я останусь до закрытия, — повторяет Вэриан, и его голос неожиданно тише, чем ему хотелось бы. Неясно, почему ему не хватает сил: может, это то пресловутое чувство вины, а может, Нуру действительно в чем-то права. — Тут много работы. Увидимся завтра, — слова отскакивают от его языка, как чеканые монеты. Правда, такими уже лет пятьсот никто не пользуется и ходят слухи, что именно они обвалили всю экономику в две тысячи восьмом. Нуру смотрит на него долго, вдумчиво. Почти снимает с него скальп, почти залезает к нему в голову, почти берется за ручку подвала. Но это же Нуру. И она все понимает. С ее губ срывается вздох, она грустно опускает руку. — Главное, не сиди совсем допоздна. — Конечно.

***

Конечно, он сидел допоздна. Так допоздна, что последний автобус, на который Вэриан еле успел, вез его по почти пустой улице. Поэтому его шаги по лестнице отдавались в подъезде таким эхо. Поэтому его ключи в замочной скважине гремят так оглушительно. Пресловутый брелок с созвездием, тоже от Нуру. Что это вообще за созвездие? Он не помнит. Кажется, у Хьюго было... Насрать. В их его квартире темно и тихо, как в склепе, как в вакууме. Вэриан приваливается к стене, медленно стягивая кроссовки. Возможно, даже хорошо, что свет не включен: он отлично маскирует отсутствие пары поношенных кед. Вэриан бредет по темному коридору, сосредотачиваясь на одной точке — кровать. Больше ему ничего не нужно. Больше его ничего не отвлекает. Раньше Хьюго с порога не давал ему проходу. Налетал с объятиями, крепкими, долгими, теплыми. Говорил что-то глупое и обязательно несмешное, но смешно было всегда. Путался пальцами в волосах, гладил по спине, утыкался носом в плечо. Словно они не виделись не несколько часов, а несколько лет. Я скучал. И Вэриан всегда отвечал тем же. Всегда держал чуть дольше, чем нужно. Всегда сжимал немного сильнее, чем нужно. Хватался, цеплялся так, словно в какой-то момент все это может ис… Не переодеваясь, он падает поперек кровати, раскинув руки в стороны. Потолок такой же тихий и такой же склепный, как и он сам. Тихо. Сейчас уже не так. Сейчас они с Хьюго расстались, и это было их общим решением. Взрослым, обдуманным, взвешенным. Просто… Просто где-то вышел недовес. Пальцы сами собой сжимаются на простыни. Достаточно ли долго они думали? Насколько они были взрослыми? С какого возраста вообще разрешается расставаться? Правильно ли они все взвесили? Может, они не учли пару милиграмм? Может, они где-то просчитались? Где-то ошиблись? Может, им вовсе не надо было… Мне кажется, нам нужно расстаться. Но когда кажется, надо креститься, надо звать на помощь и звонить во все инстанции, звонить в колокола и объявлять воздушную тревогу. Возможно, он не должен был этого говорить. Возможно, тогда бы все было хорошо. Возможно, тогда бы Хьюго был рядом и… Мысли — гиблое место. Темное, склизкое, мерзкое, жуткое. Туда не хочется спускаться, как в случайно найденный в новой квартире подвал: даже с фонариком как-то стремно. Поэтому Вэриан засыпает в темноте, так и не сняв с себя куртку. И только тогда мысли затихают.