Чувство собственного отстоинства

Мир вокруг — акварель. Он такой же расплывчатый, такой же полупрозрачный, такой же размытый. Мысли смешиваются в бензиновые узоры и вытекают из головы, разливаются по пространству. Они неосязаемы: их не понять, не поймать, не собрать. Не собрать так же, как картинку на поломанном телеке. Трещины фатальные, матрица потекла, расплылась красно-синим гелем, уже не отделишь, не выскребешь. И Хьюго уже давным-давно сам готов стать акварелью. Готов раствориться в этом холодном проаквареленном воздухе, стать его частью, стать им полностью. Бз-з-з Готов забыть все, чем он был до этого — оставляйте, больше не нужно. Готов бросить все, выкинуть из головы, вытрясти все ненужные картинки, залить их разноцветными разводами. Бз-з-з Готов оставить разве что темные, темные пряди. Он спутывает их, пропускает через пальцы, тянет ближе… Бз-з-з Хьюго резко распахивает глаза. Он поднимается на локтях, царапаясь, как о наждачку. Невольно вжимает голову в плечи. Отчего-то становится зябко и мерзко. Все вокруг смазывается, растекается разводами, как тушь от слез. Мутные узоры обволакивают его мозг изнутри, заглушают звуки. Не то чтобы их было много, разве что… Бз-з-з Хьюго заторможеннно опускает взгляд — телефон валяется на тротуаре около его локтя. Кажется, появилась пара новых трещин. Тротуаре…? Непослушными пальцами он подцепляет мобильник и с третьей попытки принимает звонок, уже заранее опасаясь названия контакта. Жужжание прекращается. — Да? — Хьюго, мать твою, сука, за ногу. Хьюго шипит, прикрывая глаза. Так голова меньше кружится. — Нуру, я могу об… — Хьюго открывает глаза и только сейчас оглядывается. — А хотя, знаешь… нет, кажется, не могу. — Ты не отвечал почти сутки, — Нуру с мастерством бесчувственного плохого полицейского, каким она сейчас и является, шипит в трубку. Хьюго почти может видеть, как она расхаживает туда-сюда по своей отремонтированной гостиной. Они с Вэрианом были там еще до того, как они заменили те страшные обои в цветочек. Они с Вэрианом… — Мы с Эмбер собирались вызывать полицию. — О, это была бы плохая идея, — Хьюго хмурится, минуя разноцветные, акварельные круги перед глазами. — Ты знаешь, я… я очень плох в разговорах с копами… Как помнишь… В тот раз, когда я пытался переплыть реку под мостом… — Хьюго, — эту интонацию он знает хорошо: предупреждающая. Вроде бояться нечего, а вроде пора запираться дома на замки. — Сколько ты выпил? Хьюго молчит. Долго. — …Какой сейчас день недели? — О господи. — Да все не так, как ты думаешь! — Где ты? — чеканит Нуру, перебивая его на полуслове. Хьюго хмурится: кажется, она не кричит, но ее голос все равно бьет по ушам. Бьет наотмашь, прямо в висок. — Без понятия? И он действительно без понятия. Но самое ужасное, что он не помнит, куда он это понятие проебал. Где оно теперь, ищи-свищи. И как ему теперь ходить без него… без понятия. Какое бы оно ни было растяжимое. — В смысле? — голос Нуру натягивается напряжением. — Ну, я на улице. На том конце телефона повисает пауза. Хьюго одновременно боится и надеется, что она отключилась. Но Нуру снова приходит в себя. — На улице? — На улице. На улице. Улицевее не бывает. Холодно, зябко, темно. Пусто в обе стороны от бесконечного шоссе. Небо затянуто дымными облаками, даже луны не видно. Жаль. Вэриан любил луну. — Что ты там делаешь? — Отдыхаю? — Я задушу тебя, как только увижу. — Сначала пойми, где я. — Хьюго. — Ладно, сначала мне нужно найти себя самому. А поиск себя вообще-то сложный процесс, знаешь ли, так что… — Хьюго. Где. Ты? — Да ладно-ладно! — он покрепче перехватывает мобильник и принимает сидячее положение. И очень зря. — Я… Ой-ой-ой… — виски пульсируют от резкого подъема. — Пока что я нахожу себя… где-то у дороги? — Таксуешь? — Только для души. В иной ситуации Нуру бы посмеялась. Хотя бы фыркнула. Сейчас Хьюго не чувствует от нее даже улыбки, и это просто отстой. Вэриан бы тоже посмеялся. — Дорог в городе много. Еще какие-то подробности? — Да какие тут еще, — Хьюго с тяжелым вздохом проводит по волосам. Голова раскалывается, будто по ней не единожды въебали молотком. — Могут быть подробности? — Хьюго лениво оглядывается по сторонам. Оборачивается, закинув голову наверх. — Остановка какая-то безымянная, — он щурится в темноту за пределы слепящего фонарного столба. — Кажется, окраина города. — Что-то помнишь из вчерашнего? — Вчерашнего? — В последний раз ты звонил мне вчера. Хьюго хмурится. Оглядывается по сторонам и натыкается на оставленную рядом с ним пустую бутылку. Какое-то дешманское пиво, дешевле только коробок спичек. — М-да? — говорит он неоправданно бодро и заглядывает в горлышко бутылки, используя ее как перископ. Расплывающая реальность странным образом стабилизируется в мутном стекле. — И что я говорил? — А ты не помнишь? — Нет, ну… Я помню, но… Хьюго тормозит на добрых несколько секунд. Тормозит, чтобы смириться с ответом. — Я… кажется, слегка не помню некоторые детали. Кажется, он слегка не помнит нихуя. Как бы он ни пытался, все его воспоминания напоминают калейдоскоп: шумно, ярко, пестро, но нихера не понятно. Все кадры сегодняшего (вчерашнего?) дня расплываются в его голове, текут матрицей, пятнятся акварелью. Хьюго бросает все силы на то, чтобы вспомнить хотя бы один момент, но все они запятнаны, залиты чем-то медовым или спиртосодержащим. Такое случалось, на самом деле, нечасто. Всего пару раз в неделю. Хьюго бы, наверное, пересказал весь сюжет таких их разговоров. Например, сейчас Нуру очень тяжело вздыхает, потирает переносицу ногтями (Хьюго это не слышит, но видит четко). Намного четче, чем все, что происходило вчера (сегодня?). — Хьюго, ну сколько можно, — она звучит не столько раздраженно, сколько уставше. Хьюго было бы стыдно, если бы он слышал это в первый раз. — Это уже трижды на неделе. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Боже, Нуру, только не начинай… — Ты просто себя закапываешь. Огромной такой лопатой. Слушай, я знаю, что это тяжелый период для вас обоих, но ты должен понять, что… Дальше слова Нуру размывает акварелью, рассеивает в голове Хьюго. Понятия, озвученные несколько раз подряд, рано или поздно теряют это самое понятие. Коллапсируют сами в себя. Взрыв сверхновой и все такое. Вместо этого Хьюго глубже погружается в свои мысли, ныряет в них с гудящей головой. Пытается вымыть из своих воспоминаний лишнюю воду, обрисовать их во что-то более четкое и понятное. Пытается обрисовать что-то более подробное, чем «Оникс» — это место у него уже на уровне рефлексов, на безусловном, выжжено на его роговице. Пытается выловить себя из толпы: отделить себя от спиртного, впитавшегося в мягкие ткани, в воздух вокруг него, в людей, толпящихся на танцполе рядом с ним. Пытается понизить громкость колонок, чтобы он мог расслышать свои собственные слова, продирающиеся сквозь гудящую в ребрах попсу. Пытается пересчитать количество бокалов, стаканов и рюмок, выпитых за все это бесконечно тянущееся время. Пытается отцепить от себя размытые акварелью взгляды, размытые акварелью руки, размытые акварелью губы… — Хьюго? Ты меня вообще слу… — Блять. Нуру осекается на том конце динамика. Неясно: удивлена или раздражена. — В чем дело? — Я с кем-то сосался. — Ты что?! — Я не знаю! Я… — Хьюго набирает в грудь воздуха, но это не дает ему и капли кислорода. Он закидывает локти на колени и ставит бутылку между стопами. — Мать твою. — Ты сейчас серьезно? — А похоже, что я шучу? — Похоже, что тебе пора бросать пить. — Я просто не понимаю, как… Хьюго запускает ладонь в волосы, с силой оттягивая их на затылке. Он дергано перебирает воспоминания в голове, тормошит их и потрошит, стараясь хотя бы их одного вытрясти чужое лицо, но все безнадежно размыто, разаквареленно. Хьюго чувствует, как потряхивают руки. Неясно, правда, от чего. Мне кажется, нам нужно расстаться. Вы ведь расстались, помнишь? Тогда почему это ощущается неправильно? — Ты даже не помнишь, кто это был? — Ну… там было темно… — А ты что, с закрытыми глазами целовался? — Кто вообще целуется с открытыми глазами? Я что, маньяк какой-то? — Нет, ты идиот, — из уст Нуру звучит даже как-то отчаянно. — Ты хоть понимаешь, что это не нормально? — Что именно? — То, что ты целовался с человеком, которого даже не знаешь. — А, то есть, то, что я проснулся посреди обочины, тебя уже не удивляет… — Хьюго, — Нуру слегка повышает голос, но повышение, скорее, тревожное, напуганное, так подскакивает пульс при выбросе адреналина. — Пожалуйста, — и искренность, которое внезапно звенит у Хьюго под ребрами, отчего-то начинает пугать. — Пора это прекращать. Хьюго ничего не отвечает. Ему больше нечего отвечать на такие слова. Он как будто истратил весь лимит, исчерпал все понятия. Он не выдаст ничего оригинального в ответ на то, что слышал миллионы раз до этого. И Нуру, кажется, слишком хорошо, как-то по-брайлевски прочитывает его молчание. — Нам тебя забрать? Я попрошу Эмбер завести машину. Этого ведь не должно было произойти. — Не надо, я в порядке. Почему ты это сделал? — Пойдешь к Сайрусу? Вы ведь расстались, так почему… — У тебя хоть есть ключ от его квартиры? Или он обычно держит для тебя дверь открытой? Как понять, значит ли это хоть что-то? — Он вообще в курсе, где ты пропадаешь? Может, нужно поговорить с… — Хьюго? Ты здесь? — Я спрошу у Векс. — Что? — Векс и Кэсс, — Хьюго, покачиваясь, поднимается на ноги и тут же закрывает глаза, переваривая акварельные круги в темноте. — Они явно знают больше, чем я. Спрошу у них, что вчера было, они расскажут. — Ты уверен? — В том, хочу ли я это знать? — В том, что ты в порядке. Хьюго открывает глаза. Хмурится в очертания города. Задумывается. О том, что это точно неправильно. О том, что это точно глупо и опрометчиво. О том, что его трясет и, кажется, не от холода. О том, что его сейчас стошнит. О том, что Кэсс была права. О том, что Вэриан бы подумал… — Да, я в порядке, разберусь. Все отлично.

***

Отлично от нормального. Потому что взгляды, которыми приветствуют его Векс и Кэсс, когда он появляется у стойки, заставляют задуматься о том, чтобы повернуть обратно к выходу. — Ну что, проспался? — издевательски говорит Векс, протирая стаканы, и вскидывает брови. В глазах у нее насмешка, едкая такая, острая, как разноцветные огни стратоскопа. У Хьюго от него, если честно, уже начинает гудеть голова, что уже говорить о вибрирующих в воздухе басах. — Да, — нехотя отвечает он, рухнув на барную стойку как на единственную точку опоры. Ноги его уже не держат. — Правда, на асфальте было не очень удобно. Кэсс поворачивается к нему, выгибая бровь. — Ты спал на асфальте? — Люблю пробовать новое, вы нет? — Ну, — Векс фыркает, и снова начинает говорить этим издевательским тоном. Таким тоном, будто это какая-то намеренно плохая прожарка. — Ты вчера явно напробовался всего, сомелье хренов. Хьюго цокает, но обида его отчего-то не берет: дело привычки. Подъебы Векс — это уже что-то привычное, что-то понятное. Все эти понятия уже отсортированы и разложены по полочкам. В день, когда Векс перестанет над ним издеваться, небо рухнет на землю, а он перестанет пить. А вот о чем он не имеет ни малейшего понятия… — Кстати да, — Хьюго щелкает пальцами, наставив на них. — Вы случайно не помните, что вчера произошло? Векс и Кэсс переглядываются. Векс прыскает в кулак, пытаясь не засмеяться. Получается откровенно плохо. — А ты… Не помнишь? — аккуратно спрашивает Кэсс, наклонив голову. — Ну, — и Хьюго мгновенно тушуется: как-то это жалко ощущается, да? Еще одна тщетная попытка размыть акварель вчерашнего дня заставляет его продолжить. — Я вроде целовался с кем-то? Теперь Векс не скрывает своего натурально издевательского смеха. Ей просто везет, что тут достаточно громко, чтобы ее почти никто не слышал. — С кем-то? — она надавливает на это слово, как на затянувшуюся коркой рану. Хьюго морщится. — Пожалуйста, Векс, Кэсс, — второе имя он говорит менее уверенно, когда поворачивается на нее: Кассандра скорее будет пытать его незнанием. Да и вообще она, кажется, параллельно смешивает кому-то аперетив. Хьюго опускает голову, пытаясь вызвать как можно больше жалости. У него это в последний месяц хорошо получается. — Я вообще нихера не могу вспомнить. — За это можешь не благодарить, — Векс благородно кивает, хотя едва ли это слово встает с ней в одно предложение. — Чаевые за безупречно проделанную работу можешь оставить там, — она кивает в левый край стойки. — Погоди, — Хьюго промагривается, разаквареливает зрение. Поднимает глаза. — Так я реально…? — Да с кем ты вчера только не реально. И это, пожалуй, последний ответ, который он хотел бы сейчас услышать. Что-то мерзкое, колючее скручивается в желудке. Акварель резко начинает вызывать пищевое отравление. Медовая — не означает, что ее можно жрать, придурок. — Чего? — Думаешь, я просто так про сомелье сказала? — Векс кидает ему взгляд через плечо, доставая водку с нижней полки. — Я насчитала человек трех, — вмешивается Кэсс, и лучше бы она оставился все неперемешанным. Оставила бы эту ложку дегтя в бочке остального дегтя. — Но не могу утверждать, я всю ночь в заказах была. — Да может, даже и пять, — Векс машет на нее рукой. — Там все равно хрен разглядишь в толпе. — Преувеличиваешь, — хмурится Кэсс. — Может быть. Хьюго замораживается. Акварель застывает в кривых разводах на бумаге. Три. Может, даже и пять. Его сейчас стошнит. То есть, он действительно… Ему действительно хватило смелости… Хватило глупости, хватило долбоебистости, чтобы поцеловать кого-то другого? Поцеловать кого-то, кто не Вэриан? Неужели это правда он? Как это вообще ощущалось? Было ли это на вкус как предательство? Хотел бы он знать… Хотя нет. Он не хочет. Он хочет прожить всю жизнь, не зная этого. Потому что он не хочет знать. Боится знать. Боится знать, что вчера в этом сраном баре он не был собой настолько, что… Хьюго скрещивает стопы под барным стулом и левой рукой потирает правое плечо. С опаской оборачивается на толпу на танцполе. — Прямо здесь? — Лучше бы, конечно, на улице, — Векс закатывает глаза. — Никто не хотел этого видеть. — Кто это вообще был? — размытые воспоминания начинают пугать его еще сильнее: он все еще их не видит, но теперь он знает, что в них размыто. Господи, он реально… — Какие-то рандомы, — Векс жмет плечами, отдавая кому-то коктейль. — Сомневаюсь, что это имело значение, что тогда, что сейчас. И Хьюго хочет с ней согласиться. Но отчего-то не может. Отчего-то ему кажется, что это имеет пиздец какое значение. Имеет его во все щели. — Вообще, — внезапно начинает Кэсс, привлекая оба взгляда. — Знаешь, не очень хочу тебя расстраивать… Она смотрит на Векс в немом вопросе. Та хмурится ровно секунду, прежде чем в ее зрачках загорается понимание, и она снова ехидно улыбается. Хьюго непонятливо хлопает глазами, переводя взгляд с одной на другую. Его так-то можно уже не бояться расстроить. Он теперь как ебучее пианино, блядский треугольник. Его сегодня уже вряд ли что-то расстроит. Ни сегодня, ни завтра, ни вчера, господи, что там произошло вчера… — Не переживай, я хочу, — Векс машет рукой на Кассандру, и теперь смотрит на Хьюго. Облокотившись на стойку, она понижает голос, чтобы ее мог слышать только он. — Все эти рандомы были брюнетами. Готова поспорить, у кого-то даже были голубые глаза. Хьюго не понимает ее ровно секунду. И начинает скучать по ней ровно в тот момент, как она заканчивается. Потому что осознание бьет его под дых. Осознание нокаутирует его в одно из воспоминаний. Воспоминаний, которые он божился забыть, но до сих помнит все так, будто он все еще там. Все еще в том планетарии. Нуру прожужжала им про него все уши, поэтому в какой-то момент пришлось сдаться (возможно, в тот момент, когда Вэриан очень попросил об этом). Хьюго сначала эта идея казалась идиотской. Ну что им там делать? Смотреть на дешевую проекторную графику, слушать уже давно всем известную историю про большой взрыв, облака пыли и газа и прочую херню? Лежать и пялить в потолок, как пятилетки? Но только придя туда, Хьюго понял. Понял, что планетарий был не про планеты. Он понял это ровно в тот момент, когда голубые глаза Вэриана загорелись проекторными искорками-звездочками, и он начал безостановочно что-то рассказывать про созвездия. Про галактики. Про вселенную. Он тыкал в потолок и закусывал губу, когда вспоминал что-то еще более захватывающее, чем рассказывал до этого. Он говорил так увлеченно, что, кажется, забывал про людей вокруг. Так увлеченно, что не замечал, как на него в тот момент смотрел Хьюго. — Ты похож на Меркурий. Хьюго выпаливает это так внезапно, что тут же закрывает себе рот ладонью. Господи, неужели он это сказал? Вэриан перестает говорить. Медленно переводит взгляд на Хьюго. Лицо сложное, нечитаемое в темно-синем свете голографического космоса. Хьюго сглатывает. — Ну, — начинает он неловко, но звуки из его горла очень неохотно складываются в слова, опасливо. — Я… В смысле… Я имел в виду… — Слушай, шутки про рост, конечно, вышли на новый уровень, но это уже даже как-то несмешно. И Хьюго от неожиданности поднимается на локти. Паролоновые шарики хрустят в его кресле-мешке. — Что? — спрашивает он, и ответ сам настигает его через секунду. — Нет! Я не про… Не потому что Меркурий — самый маленький… Я же не… Не из-за этого… — Тогда из-за чего? — Вэриан подается вперед так внезапно, что Хьюго не успевает среагировать. Зато щеки его успевают. Они у него всегда были ахуительными датчиками: «Опасность! Опасность! Слишком близко!» Так близко, что Хьюго может видеть отражение Кассиопеи в бездонных планетарных глазах. Впрочем, долго зрительный контакт он не выдерживает и капитулирует обратно на кресло, пытаясь остудить свое горящее лицо бескрайним холодом космоса. — Вообще-то из-за того, — Хьюго начинает нарочно тихо: вдруг Вэриан не услышит, а Хьюго откажется повторять. Но он кожей чувствует на себе взгляд голубых глаз, внимательный, прожигающий, его бы не защитил даже скафандр. Хьюго вздыхает. — Что на Меркурии постоянные перепады температур. Ты такой же. Эмоциональный, но типа… В хорошем смысле. В лучшем. А еще, — Хьюго невольно заламывает пальцы, притянув их груди и пытаясь сосредоточиться на созвездии Ориона, но безуспешно. — А еще его фотки из космоса всегда самые яркие, красочные такие. И внутри Меркурия находится огромное железное ядро. И с тобой так же. Есть у тебя какой-то… Внутренний стержень, не знаю. Как будто нет для тебя проблемы, которую ты бы не мог решить. Я до сих пор этому в тебе поражаюсь. Вообще в принципе всему в тебе. Ты потрясающий. Вэриан в ответ молчит, и молчит как-то слишком долго, да так, что Хьюго перебарывает свое смущение и бросает на него взгляд. Вэриан смотрит на него так же сложно, но уже как-то более тепло, более обжигающе, магнитные волны облучают его с ног до головы. Хьюго смотрит на него несколько секунд, а потом это облучение становится слишком пристальным, поэтому он снова поднимает взгляд. Господи, он что-то сказал не так? Блять, он все сказал не так. На Меркурии нет перепадов температур? Меркурий это вообще не планета? Меркурия не существует? Он сказал что-то обидное? Вэриан больше не хочет с ним говорить? Почему он не отвечает? Ну же, ответь что-нибудь. Хьюго складывает пальцы в замок у себя на груди. Барабанит. — Ну, и естественно, потому что Меркурий — самая мелкая планета, — говорит он и почему-то очень тупо и очень нервно усмехается. Давно он вообще так умеет? Давно вообще Вэриан так молчит? Сколько световых лет? Сколько он еще будет молчать? Почему он молчит? Вэриан молчит, и Хьюго уже начинает казаться, что он оглох. Его контузило взрывом сверхновой. Вэриан молчит и поднимает голову вверх. В его глазах отражаются звезды. Что Хьюго сказал не так? Может, ему извинитсья или… — А ты похож на Венеру. Хьюго замирает. Весь космос. Вся вселенная под потолком замирает вместе с ним. Он поднимается на локтях. — Почему? Вэриан улыбается. Поворачивается к нему. — Потому что на Венере невыносимые для жизни условия, — говорит он, но почему-то с его интонацией это не звучит как оскорбление. Очень сложно воспринимать что-то как оскорбление, когда взгляд Вэриана, небесно-голубой и летне-световой, соскальзывает на губы Хьюго. Он сглатывает, но почему-то делает то же самое. И, кажется, попадает в ловушку. В черную дыру, из которой он не хочет выбираться. Хьюго моргает, чтобы обнаружить их лица совсем близко, после такого обычно неизбежное столкновение, кратеры и полное разрушение орбит. — Ну, и естественно, — выдыхает Вэриан смешком, когда между их губами остается пара жалких сантиметров. — Потому что на Венере самая высокая температура. И они целуются. В первый раз. Целуются в первый раз во всей вселенной. Схлопывают все обратно до большого взрыва. И губы Вэриана мягкие, и сам он весь мягкий и податливый, и Хьюго чувствует себя таким же, чувствует себя газовым облаком, которое вот-вот спрессуется в планету. И его сжимает атмосферой, когда пальцы Вэриана сжимают его плечо, и… Хьюго вздрагивает, когда перед глазами у него маячат щелкающие пальцы. Векс хмурится на него, выгнув бровь. И он снова оказывается в Ониксе, под бассами колонок и планетарным спропоскопом. — Уснул? — небрежно бросает она, заглядывая ему в глаза. Хьюго несколько раз моргает. — Нет… Нет, я… Но ему приходится вздрогнуть во второй раз, когда слева от него за стойку садится парень. — Виски, — говорит он уже слегка нетрезвым голосом, и Хьюго мельком бросает на него взгляд. Темные волосы. Клетчатая рубашка неясного цвета. Родинка на щеке. Карие глаза. Он выглядит так, будто действительно пришел сюда получать удовольствие, а не топить в бутылках свои титаниковые мысли, как некоторые. Старина Майкл вот, например, вообще как будто не двигался с места с последнего раза, как Хьюго его видел. Кажется, это было вчера. И кажется, даже натюрморт из бутылок на его столе остался нетронутым, как арт-объект современного искусства. И что-то в этой стабильности заставляет Хьюго невесело фыркнуть. Он утыкается взглядом в грязную стойку. — Чего такой кислый? — но тут же поднимает его, когда парень обращается к нему. Хьюго вскидывает брови. Хочется даже засмеяться. Да так, ничего. Просто вчера ночью я сосался с тремя, а может быть, и пятью людьми после расставания с любовью всей моей жизни, а я даже не помню их лиц. А в остальном дела заебись. — Да просто день — дерьмо, — но Хьюго отмахивается, отчего-то пытаясь быть вежливым. Кажется, он еще не до конца протрезвел. — Вся его жизнь — дерьмо, — услужливо поправляет Векс. — Эй! Парень отчего-то задумывается. Поднимает глаза на Векс. — Давай тогда второй, — он машет ей рукой, а потом смотрит на растерявшегося Хьюго. Векс фыркает и отворачивается к полкам, бросив на Хьюго красноречивый взгляд. И он, наверное, должен был что-то в нем прочитать, но он, кажется, давно потерял этот навык. Вместо этого Хьюго по новой обрабатывает слова парня и с недоумением смотрит на него. — С чего это такая щедрость? — он щурится, уперев локоть в стойку. — В Оникс нельзя с кислым настроением, — парень жмет плечами, отводя взгляд. — Тут надо развлекаться, — и на его губы ложится улыбка. Ровная, аккуратная, вежливая, обычная. Не как у него. Но Хьюго все равно почему-то не может перестать на него смотреть. Что-то странное, что-то акварельное растекается у него под кожей. Виски ему точно не помешает. Кэсс тем временем приносит два стакана и ставит перед ними. И, секунду помедлив, наклоняется к Хьюго, понизив голос: — Именно так это начиналось вчера. Больше она ничего не говорит и уходит. А Хьюго застывает. Акварель внезапно начинает отравлять его токсинами. Гиппаллегренно, говорили они. Для всех возрастов, говорили они. Парень тем временем подтягивает к себе стакан и делает приличный глоток. И протягивает Хьюго, чтобы чокнуться, да только он не знает, что Хьюго уже. Это неправильно. Хьюгл поджимает губы. Смотрит на Кэсс. Потом на стакан в своей руке. На беснующуюся на танцполе толпу. Он не должен это делать. Это ошибка. Он уже сделал одну ошибку до этого. Мне кажется, нам нужно расстаться. И что-то в его груди на мгновение вспыхивает. Так дорогает хвост кометы, прежде чем исчезнуть. Вэриан рассказывал ему это когда-то. Ну, примерно до того, как они расстались. Они расстались. Мне кажется, нам нужно расстаться. Они расстались, а значит… Хьюго улыбается. И подхватив стакан, чокается им с парнем. — Хьюго, — кивает он. — Скотт, — отвечает парень, и Хьюго кивает. Теперь ему только остается надеяться, что он не забудет его имя через пару часов.

***

Он забывает. Он, если честно, много всего забывает. Забывает, сколько он выпил. Забывает, сколько прошло времени — какой сейчас вообще день недели? Забывает, что ему прокричала Кэсс, когда он встал из-за стойки. Забывает, как зовут этого парня и почему они так торопятся в туалет. Но, когда дверь кабинки захлопывается за ними и они впечатываются друг в друга, это начинает навевать воспоминания. Все становится несколько понятнее и одновременно размытее. Серьезно, сколько они выпили? Этот парень, — Сор? Скай? Сэм? Саймон? — вдавливает его в стенку кабинки, прижимаясь всем телом. Он зарывается пальцами Хьюго в волосы, и это рассыпает мурашки по позвоночнику, как созвездия. Хьюго отвечает тем же, и впутывается в темные, темные пряди. Он ерошит их, пропускает через пальцы, тянет ближе. Они целуются глубоко, влажно, обезвоженно, бестормозно. А вы бы сели в машину без тормозов? А без колес? Готовы ли вы въебаться в первое встречное дерево или хотите задавить при этом еще парочку прохожих? Руки парня, — нет, правда, кто-то вообще помнит, как его зовут? — лезут ему под байку, и Хьюго хочет их оттолкнуть, но вместо этого он почему-то ведет их, направляет, как самый ахуительный диспетчер, как ебучий поводырь. Когда пальцы добираются до его ремня, Хьюго не удерживается и стонет в чужие губы. Чужие, чужие, чужие, потому что они не те, все не то, все неправильно и глупо, все туманно и акварельно… Да сколько они, блять, выпили? Шуршит молния джинсов, и Хьюго хочет его остановить. Не надо. Это лишнее, это ошибка, это время нажимать на тормоз, тормоз, тормоз, да где этот ебаный тормаз… А потом парень резко опускается на колени, стукаясь бедром о крышку унитаза. Слова почти вырываются из горла, но чужие пальцы касаются его члена через ткань боксеров, и Хьюго резко выдыхает сквозь стиснутые зубы. Это неправильно. Это непонятно. Это ненормально. Это что угодно с приставкой «не». Пространство перед глазами расплывается акварелью, растушевывается, почти упуская из виду… блять, да как его зовут? Но еще одно движение рукой заставляет его откинуть голову и стукнуться о тонкую стенку кабинки. Он запускает пальцы в чужие темные волосы. Мне кажется, нам нужно... Насрать. Они расстались. Почти месяц назад. И он свободен. И пьян. И, возможно, ему посчастливится забыть это все так же, как он забыл вчера.