Чувство собственного отстоинства

У Вэриана иногда возникало ощущение, что слова не имеют смысла. От слова совсем. Иногда их значимость сильно переоценивается, сильно приукрашивается, размалевывается до неузнаваемости. Бывают моменты, когда слова не значат ничего, когда они не несут в себе никакого смысла, никакой цели. Они бесполезные, пустые, ненужные, сколько бы их ни было сказано. Кем бы ни было сказано. Но иногда создается ощущение, что слова были такими не всегда. Может, когда-то в прошлом они что-то значили. Может, когда-то в прошлом они обретали смысл на языке человека, который их говорил. Но что поменялось? Почему все слова резко стали бесполезной кучкой букв, ненужным набором звуков? А может, потому что смысла было слишком много? Слишком много несовместимых с жизнью коннотаций, слишком много губительных значений. Нож начинает иметь значение, только когда он оказывается в чьей-то груди. Слова начинают иметь значение, только когда они слетают с языка. Ужасные, ужасные слова. Такие значимые, такие осмысленные, настолько, что уже семантическое насыщение по горло, что нет уже сил это в себе держать, что их остается только произнести. Мне кажется, нам нужно расстаться. Вэриан стискивает зубы. Держит слова при себе. Взгляд невольно падает на телефон на столе, и желудок скручивается в узел. Вчера звонил отец. И Вэриан до конца не уверен, было ли это самое худшее или самое никакое событие за последнюю неделю. Потому что именно так выглядел его разговор с отцом — никак. Он позвонил внезапно, ближе к полуночи, Вэриан только притащился домой и едва успел переступить порог кухни. Трубку он взял не сразу: за последнее время у него возникает какое-то непреодолимое желание сбрасывать все входящие звонки. Но то обычно с незнакомыми номерами и с одним слишком знакомым. Да и Вэриан через мгновение увидел, кто звонит. И сбросить почему-то захотелось сильнее. И он думал об этом долго, и каждый раз приходил к одной и той же мысли: нет, он все еще хочет говорить с папой, у него все еще есть это желание. Он все еще… скучает. Но после смерти мамы с отцом стало просто невозможно говорить. Его голос звучит неживо, серо, как автоответчик, как голосовой помощник. Если Вы хотите отправить сообщение на голосовую почту, нажмите один. Если хотите позвонить за счет вызываемого абонента, нажмите два. А если Вы хотите вернуть то, что вернуть не получится? Что нажать тогда? Что ему нажать, чтобы голос отца снова внушал уверенность? Чтобы он снова чувствовал себя дома, когда Квирин называл его «сынок»? Чтобы слова из его уст переставали звучать так ранено, так подбито? Чтобы слова между ними обрели хоть какой-то смысл? Чтобы между их неловкими паузами по обе стороны провода не стоял этот неупокоенный призрак, которого они оба не могут вернуть? Конечно, отец по натуре своей всегда был довольно немногословным — за все слова в их доме отвечала мама, будто ей нужно было проговорить дневную норму за всю семью. Конечно, когда она бывала дома. Сам Квирин редко проявлял какое-то участие, какой-то интерес. Но теперь, когда голос по ту сторону звонка звучит так безучастно, Вэриан даже не может его в этом винить. Да и раньше, если честно, не мог, не должен был. И это осознание приходит к нему только сейчас. Потому что, пока они оба неловко молчали в трубку, что-то внутри Вэриана начало проясняться. В свои жуткие подростковые годы они с отцом часто ссорились, возможно, слишком часто даже для пубертатного бунта. Потому что раньше холодность Квирина подпаляла в нем что-то обиженное. Разжигала какое-то колючее чувство оставленности, брошенности. Поэтому его слова всегда обретали ужасный смысл, колкий и мерзкий. И только со временем он понял, насколько ему эта холодность была нужна. Насколько эта холодность больше напоминала бесстрастность, спокойствие. Насколько сложно за ней было разглядеть то, что Вэриан в свои пятнадцать так глупо отказывался видеть. Так глупо шел наперекор, намеренно строил стены. И настроился до такой степени, что вчера, стоя в темноте на кухне, Вэриан чувствовал эту пропасть, чувствовал каждый градус по Фаренгейту, стремительно падающий на их доверительной шкале. Чувствовал холод, но больше не видел за ним ничего. Не видел этого скрытого тепла. Не видел своего папу. Не видел смысла в словах, которые они друг другу говорили. Все они казались лишними, бессмысленными, чужими. Поэтому вчера он куце рассказывал о своих днях, привалившись спиной к дверце холодильника, и не чувствовал ничего, кроме мороза на коже. Не чувствовал ничего, кроме вины. Они ведь могли стать ближе. Их семья никогда не была сильно сплоченной из-за некоторых, но их ведь могло сплотить общее горе, разве нет? Они могли бы стать более искренними, более открытыми, могли бы держаться друг за друга, потому что это все, что у них осталось. Потому что они есть друг у друга. Потому что это самое важное. Что он должен был нажать, чтобы так и было? Потому что Вэриан, видимо, в какой-то момент промахнулся по кнопкам, нажал не туда, и теперь он едва ли находит слова, чтобы описать, как у него дела (да никак, никак уже почти месяц), а отец едва ли его слушает, вставляя заскриптованные ответы. И худшее в этом не то, что их слова резко потеряли смысл: просто дело в том, что его и не было там изначально. Когда они расстались с Хьюго, Вэриан тоже едва об этом упомянул. Это было неудобно, не вовремя, не к месту, ни к селу ни к городу, ни к поселку городского типа. Отец тогда все еще не реагировал, выпадал из реальности или, вернее, вообще в нее не возвращался. Так что, когда Вэриан вскользь пробормотал о том, что они с Хьюго разошлись (Мне кажется, нам нужно расстаться), он ожидаемо не получил почти никакой реакции. Он почти уверен, что Квирин его даже не слушал. Он вообще хоть помнил, кто такой Хьюго? Хотел бы он не помнить. Но это, наверное, было даже к лучшему. Участия в этом отца он бы вряд ли пережил. Он и так переживал это еле-еле, это скорее оно его пережевывало, перемалывало в мясорубке своих же слов, в их же криках, в треске стекла и керамики… Так что, он, наверное, должен сказать отцу спасибо? Возможно, он бы и Хьюго сказал спасибо, если на то пошло. Спасибо за то, что он был настолько незаметной частью его жизни для Квирина, что их расставание даже не потребовало долгих объяснений. Просто «Мы расстались». Как будто ничего не произошло. И ничего действительно не произошло. Они просто расстались. И это настолько обыденное событие, настолько неважное, что пролитое с утра кофе значило бы больше. Это как просыпаться по утрам (и чувствовать пустоту на другой стороне кровати). Это как чистить зубы (с одной зубной щеткой в стакане). Это как натнкуться на недоеденную со вчера шоколадку на столе (потому что, кроме тебя, ее больше некому съесть). Это как пара банок энергетика, уже месяц стоящая под столом (потому что Вэриан никогда не пил энергетики, никогда). Это как включенный посреди ночи свет (потому что никто его не выключает, когда ты засыпаешь за столом). Это как уснуть за столом, а под утро проснуться так же за столом (потому что ты больше чудесным образом не оказываешься в кровати под утро). Это как смотреть без мыслей в потолок (вместо того, чтобы смотреть в зеленые глаза). Это все так просто. Это было так просто. Расстаться с Хьюго. Им хватило всего пары слов, всего горстки букв, всего россыпи звуков, чтобы все это закончить. Тебя никогда нет рядом! Был ли в этих словах смысл или он пропал уже тогда? Вот тебе, блять, и спасибо…! А что, если… …знаешь. Просто самый дорогой для меня человек практически пропал из моей жизни. …что, если это был последний раз… Да какая разница?! …что, если это был последний раз, когда слова имели смысл? Мне кажется, нам нужно расстаться. Что, если эти слова были последним, что имело тогда смысл? Последние песчинки, осколки… Что, если все было не так просто? Что, если сейчас стало сложно? Что, если сейчас стало как никогда пиздецки сложно? Что, если бы с ним ему было бы не так сложно? Что, если бы с ним было бы намного, намного легче? Что, если все, что держит Вэриан сейчас, слишком много для него одного? Что, если весь груз этих бессмысленных слов вот-вот на него упадет? Что, если он уже упал? — Вэриан? Ты меня слышишь? Колесики его стула издают противное бряцанье, когда Вэриан вздрагивает, отъехав немного назад. Взгляд снова возвращается в реальность и, наткнувшись на источник звука, мгновенно жалеет об этом. Найджел. Этот ублюдок никогда не церемонится. Это, наверное, какой-то главный критерий для управляющего отделом или типа того. — Если ты снова спишь на рабочем месте, то тебе лучше прекратить, — говорит он как бы невзначай, проходя мимо к столу с документами, но интонация у него заранее оскорбленная, заранее чем-то недовольная. — Я не спал, — Вэриан хмурится, на автомате потирая глаза, и это вообще-то правда. Он действительно не помнит, когда в последний раз нормально спал. Возможно, на прошлых выходных, но и тогда он успел подскочить три раза за но… — Чудесно, — но Найджелу удивительным образом удается не просто прервать его мысли, но и сбить их, как человека на пешеходном переходе: подло, трусливо и скрывшись с места преступления. Он кривит лицо в выражении, абсолютно противоположном слову «чудесно». — Тогда, — с мерзким хлопком он опускает на стол стопку бумаг. — У тебя найдется время для одного разговора. Вэриан кривится в ответ, и все его тело, кажется, препятствует этой мысли. О, нет, для Найджела у него никогда не найдется времени. Счет у него идет на минуты, может, на секунды. Совершенно случайно для Найджела у него нисколечко нет времени на разговор, даже на самый маленький, даже на пару реплик, пару звуков, ни одного лишнего. Неважно, какая бы была тема: даже обсуждать с ним повышение ощущается как личное оскорбление, как родовое проклятье. Но, сколько бы он об этом ни думал, вместо всего этого Вэриан просто разворачивается к нему на стуле, закинув локоть на спинку. Язык во рту отказывается поворачиваться для ответа, так что он просто выгибает бровь в надежде на понимание. И Найджел, наверное, показал своим лицом нечто похожее, да только вряд ли он вообще имеет хоть малейшее представление о том, что такое понимание. Ему, скорее, просто насрать, что Вэриан не отвечает. — Как ты знаешь, — и Вэриан уже научился переводить с его языка на человеческий. Вот это, например, на его диалекте значит «Если ты не настолько отсталый, то в твоей тупой голове должно быть воспоминание». Слова Найджела всегда имеют какую-то странную конотацию, всегда несут совершенно другой смысл. — На выходных у нас состоится конференция, — Вэриан следит за ним прищуренным взглядом, затем кивает. Он догадывается, куда ведет эта мысль. — Так что в штате у нас почти никого не останется. А нахер тут оставаться кому-то в блядские выходные, думает Вэриан, но проглатывает, обдирая горло. — А у нас в последнее время накопилось достаточно проектов, и их бы побыстрее разобрать, — Найджел тянет слова, как патоку, липкую и вязкую. Растекается, истекает этой мыслью по древу, хотя они уже вдвоем все прекрасно понимают. — Хотите, чтобы я опять брал сверхурочные? — спрашивает Вэриан как-то даже не претензией. Для претензии, для спора нужно несколько больше сил, а у него их последний месяц в последнее время просто нет. Найджел округляет глаза, выглядя глубоко оскорбленным. — Что значит опять? — он выгибает бровь, и все его лицо от этого действия как-то тоже выгибается, как пластина в электрическом чайнике. — Когда мы вообще просили тебя работать в выходные? — На прошлой неделе, — Вэриан просто жмет плечами, вернув взгляд к монитору. Не то чтобы он избегает взгляда Найджела, ему скорее, знаете, поебать. На периферии Вэриан видит, как тот хмурит брови и собирается сказать что-то еще, и он решает продолжить из принципа. — Вы просили меня выйти на полный день в воскресенье, потому что на прошлой неделе у нас тоже был завал по проектам, — Вэриан рассеянно делает глоток из своей кружки. Господи, сколько тут вообще стоял этот кофе? Холодный такой, ну и мерзость. Вэриан отпивает еще. — У меня складывается ощущение, что у нас постоянно организовывается завал по проектам. Может, надо просто что-то сделать с этой перегрузкой работ? В зале повисает тишина. Найджел ничего не говорит, лишенный слов. Однако Вэриан замечает, как наливается кровью его лицо. Возможно, еще пару единиц атмосферного давления, и его бы разорвало на куски. Найджел очень зло выдыхает. — Вэриан, — говорит он, и его имя впервые звучит как угроза. Больше, скорее, попытка угрозы, но Найджел все равно выглядит устрашающе, когда поправляет халат и наклоняется к нему. — А я не понял, ты здесь самый умный? — Даже не близко, — едва бросив на него взгляд, отвечает Вэриан. Где-то глубоко внутри ему становится немного не по себе, но это чувство быстро гаснет в какой-то люминисцентной пустоте под лампами этого зала. В какой-то люминисцентной пустоте у него под ребрами. — Тогда, — и тут Найджел упирает ладонь в край стола и резко вторгается в личное пространство Вэриана, оказавшись неприятно близко. Если хорошенько приглядеться, можно увидеть грязные болотистые крапинки вокруг его зрачка. — Не тебе указывать нам на то, как тут работать. — Я только хотел сказать, что… — Ты уже достаточно сказал, — выплевывает Найджел, снова выпрямляясь. — А теперь все-таки скажи насчет выходных. У тебя есть какие-то планы? И Вэриан мог бы скзаать «да». Он мог бы сказать, что он уезжает к отцу, что было бы неправдой. Он мог бы сказать, что будет в другом городе, что было бы неправдой. Он мог бы сказать, что на выходных к нему приходит кузен, что было бы правдой, но не настолько важной причиной отказа. Он мог бы сказать, что будет со своим партнером, что было бы совсем откровенным пиздежом. Он мог бы. Он мог бы все это сказать. Но Вэриан жмет плечами. — Никаких, — выдыхает он, опуская плечи. Однако не чувствует себя таким уж разочарованным. Он себя вообще особо никаким не чувствует. Найджел щурится, словно подловил его на какой-то лжи, словно вот-вот разоблачит. Конспиратор херов. — Значит, — продолжает он, не скрывая оскала. — Ты сможешь выйти в субботу и воскресенье? И Вэриан мог бы много что ему сказать. Он мог бы сказать, что это его законные выходные. Мог бы сказать, что эти дни ему обязаны оплатить. Мог бы сказать, что они не имеют права дергать его в нерабочее время. Мог бы сказать Найджелу иди нахуй. Он мог бы сказать много слов разной степени ярости. Но будут ли они иметь смысл? Ведь если посмотреть логически… Ну что будет делать Вэриан в эти выходные? Если с утра к нему не завалится Юджин, то он за эти дни не сделает совершенно ничего. Конечно, он мог бы пообещать себе убраться, — особенно на той полке с фотками, — закинуть наконец вещи в стирку, может, даже помыть посуду. Но Вэриан не любит обманывать себя. Ведь он прекрасно знает, как все будет на самом деле. Он прекрасно знает, о чем он будет думать эти сорок восемь часов. О ком. Мне кажется, нам нужно расстаться. Вэриан бездумно щелкает мышкой по экрану. Переводит взгляд на Найджела, покосившись. Выдыхает. — Смогу, — кивает он, но не чувствует своей головой этого кивка. Это точно его голова кивнула, а не чья-то другая? Говнайджел расплывается в триумфальной улыбке, расправив плечи так, будто из них вот-вот вырастут крылья. Что, кстати, неплохо: может, хоть тогда он улетит отсюда нахуй. — Отлично, — довольно заявляет он, отступая и направляясь к выходу. Он здесь толком ничего не сделал, так что в голове укрепляется убеждение о том, что Найджел пришел сюда только для того, чтобы испортить жизнь Вэриану. Спасибо, только другие люди уже постарались раньше. У самой двери он притормаживает, чтобы обернуться через плечо. — Я пришлю материалы по проектам на почту. Спасибо тебе большое, — говорит он, и, пожалуй, менее искренне эти слова еще никогда не звучали. И Вэриан собирается ответить ему что-то односложное вроде кивка или хмыканья, когда Найджел открывает дверь, чтобы выйти, и сталкивается на пороге с вихрем темных кудрей. — Ой, — Нуру начинает тараторить, уткнувшись носом в бумаги. — Извините, я не… — и обрывается она ровно в тот момент, когда поднимает глаза, и в них мелькает узнавание. Лицо Нуру мгновенно меняется, и она густо хмурится, прокашлявшись. — Я вам помешала? — спрашивает она как будто с надеждой на положитльный ответ. Ее взгляд через мгновение натыкается на Вэриана, и конкретно в этот момент он хочет согласиться на еще месяц сверхурочных, лишь бы никогда больше не пересекаться с ней взглядами. — Нет, что вы, — мерзко скользит Найджел. — Мы уже закончили, — последнее, что он говорит, прежде чем скрыться насовсем. Нуру некоторое время стоит на пороге, подозрительно косясь на закрытую дверь. И только Вэриан начинает робко надеяться, что про него забыли, она снова стреляет в него взглядом. — Что этот мудак опять тебе наплел? — категорично спрашивает она, будто Вэриан привел родителей на разборки с директором. (Родителя. В школу и на собрания всегда ходил отец.) — Ничего нового, — Вэриан отмахивается и надеется, что Нуру считает его намек и деликатно отъебется. Но… — Я слышала, Найджел говорил про проекты, — не то чтобы Нуру не понимает намеков. Она, скорее, выбирает их игнорировать. — Он опять повесил на тебя дополнительную работу? — она подходит к его столу и хмуро наклоняет голову. Нуру изгибает брови, и ее лицо находится в мгновении от того самого жалостливого выражения. Вэриан его ненавидит. Она каждый раз смотрит на него так, когда разговор заходит о работе, о маме и о… — Штат будет пустой во время конференции, — словно озвучив очевидный аргумент, Вэриан жмет плечами, старательно избегая ее взгляда. Но Нуру относится к этому так же, как и к намекам. — Понятное дело, что пустой. Это выходные, Вэриан, — если сильно прислушаться, можно услышать, как скрипят ее зубы. — Я думала, мы уже обсуждали твои неоплачиваемые сверхурочные. — Нуру, ну только не начинай… Потому что они действительно уже обсуждали. Потому что этот разговор никуда не приведет. Он уже происходил, этот разговор, миллион раз до этого, все эти слова уже звучали раньше, просто в разных комбинациях. Имели ли они хоть какой-то смысл? Спорно. Хотя, и без смысла не прибавилось. Но это не отменяло того факта, что за все это время смысл слов в этой дискуссии уже давным-давно пропал без вести. Все эти слова давно стали лишними, ненужными, чересчурными. Но ты попробуй ей объясни. — Вэриан, это ведь важно, — Нуру не выдерживает, запрыгивая на край стола и поправляя халат на коленях. — Я не понимаю, что сложного в том, чтобы пойти и потребовать у этого урода денег, которые ты заслуживаешь, работая в выходные? И Вэриан хочет беспомощно взвыть, потому что она не понимает. Она не понимает, что он делает это не для оплаты. Она не понимает, что этими сверхурочными он оплачивает белый шум в своей голове хотя бы на еще несколько часов своей жизни. Ему не важно, сколько дней или недель он проработает без выходных. Важно, сколько часов в этих днях он сможет забить достаточно, чтобы из его головы пропали мысли о… — Мне просто лень этим заниматься, — он ведет плечом, стараясь звучать как можно более убедительно. Потому что честный ответ Нуру не устроит, он знает. Но и нечестный ее тоже не устраивает. Она хмурится. — Давай я с ним поговорю. — Не надо, — Вэриан пресекает эту мысль на корню, даже удосужившись метнуть в Нуру взгляд. Подачки с ее стороны — последнее, чего ему бы хотелось. — Ну же, Вэриан, я правда хочу пом… — Нуру. — Что ж вы оба такие упертые! Могу я хоть кому-то из вас помочь?! Ты же тоже мой друг! — Я знаю, но… Вэриан осекается. Отрывает взгляд от монитора. Недоуменно хмурит брови. — Ты о чем? И Нуру сыплется. Вся ее уверенность куда-то улетучивается, заметается песчаным барханом, когда черные зрачки начинают беспорядочно бегать по ее коленям. — Ну, — она поправляет ворот своего халата, потом ее пальцы бездумно поднимаются выше, когда она накручивает на палец каштановую прядь. — Я… Да ни о чем. Вэриан щурится, вглядываясь в ее лицо. Может быть, в последнее время он не самый внимательный и не самый эмпатичный человек, но Вэриан знает Нуру достаточно, чтобы, посмотрев на нее, он мог сказать, что она что-то недоговаривает. — Нуру, — осторожно говорит он, словно прощупывает почву. — Что-то случилось? Она делает паузу, тоже изучает его лицо взглядом. Опускает глаза в пол, задумывается: говорить или нет. По мыслительному процессу в зрачках становится понятно, что рассказать есть что. В итоге она вздыхает. — Просто… — она сцепляет пальцы в замок. — Я вчера разговаривала с Хьюго… И Вэриан мгновенно давит на тормоз. — Тогда не надо, — он вскидывает ладонь. — Мы особо не затрагивали никаких важных те… — Нуру, пожалуйста, не надо. И Нуру тут же кивает, замолкая, за что Вэриан ей бесконечно благодарен. Они обсуждали это через какое-то время после расставания. Тогда Вэриан попросил ее больше не рассказывать ему ничего про жизнь Хьюго. Потому что он не хочет ничего знать. Он не хочет ничего знать про Хьюго. Он не хочет знать ни одной, даже самой крошечной детали. Не хочет знать, работает ли он все еще в том магазинчике на углу. Не хочет знать, где и с кем он сейчас живет. Не хочет знать, помирился ли он с Донеллой после того, как… Не хочет знать, продолжает ли он пить в том задрипанном клубе. Не хочет знать, появился ли у него кто-то за это время. Не хочет знать, как часто Хьюго в пьяном угаре упоминает его имя. Не хочет знать, думает ли он по ночам о том, чтобы прийти к Вэриану в их квартиру, где все еще горит свет на кухне, потому что никто из них не ложится раньше полуночи, думает ли он о том, чтобы прийти и поговорить, и обсудить все по-нормальному, по-честному, искренне и без звона, без треска, без грохота… Вэриан не хочет знать ничего из этого. Он вообще не хочет слышать даже упоминания его имени от Нуру. Он хочет абсолютно амнезийно забыть, что Хьюго все еще существует в пределах одного рукопожатия от него. Ведь, как ни парадоксально, он не может запретить Нуру общаться с Хьюго — в первую очередь тот все-таки ее лучший друг. Они дружили со школы, и уже только потом Нуру оказалась в одном научном центре с Вэрианом. И все эти мысли вроде как имеют смысл, но каждый раз, когда на лице Нуру появляется это мы-молчим-о-Хьюго выражение, что-то внутри Вэриана со скрежетом прокручивается. И неясно, что злит его больше: собственная ревность или само наличие этого замалчивания. Он ведь не имеет права на эту дружбу. Не заслуживает такого понимающего друга, как Нуру. Все, чего он заслуживает, это сверхурочные в выходные, лишь бы замолчать эти мысли самому. Первое время после расставания Нуру крепко поддерживала контакт с ними обоими. До последнего она не оставляла надежд свести их обратно. Пока все вокруг выражали только глухонемое сочувствие, Нуру единственная была твердо убеждена в том, что их можно спасти, нужно только остыть и нормально поговорить. Да только спасибо, поговорили уже. Наговорились на всю жизнь вперед. Да какая разница?! Он без понятия, рассказал ли ей все Хьюго, потому что Вэриан даже в самые откровенные моменты выбирал держать рот на замке. Да и Хьюго, видимо, тоже, потому что Нуру не стала бы так отчаянно пытаться исправить все между ними, если бы знала все. Поэтому и лезла она особенно рьяно. Поэтому никогда не упускала возможности завести об этом диалог, хотя мотор уже давно заглох и даже с толчка не заводился. Поэтому в каждый разговор она так усердно пихала Хьюго, хотя Вэриан просил ее прекратить. Поэтому она строила какие-то конспираторские планы, чтобы их помирить. Но пару недель назад, когда Вэриан забыл принять утренние таблетки, и нервный срыв накрыл его прямо на рабочем месте во время одного из вам-надо-помириться моментов, в Нуру что-то щелкнуло. С тех пор про Хьюго они больше не говорят. С тех пор что-то треснувшее отпечатывается в ореховых радужках Нуру всякий раз, как с ее губ слетает имя Хьюго. И Вэриан в какой-то степени даже этому рад, как-то искривленно, извращенно. Потому что это соглашение лишило его бессмысленных разговоров. Ненужных слов, которые никуда не ведут, а только обременяют и давят, давят, давят на голову такими лишними мыслями… Вэриан рад, что теперь им не нужно развевать по воздуху бессмысленные слова. Теперь каждый раз после упоминания Хьюго они очень осмысленно молчат. Ну круто же, да? Нуру скользит взглядом по вырвиглазной дорожке белых люминисцентных ламп на потолке, и Вэриан уже решает, что беседу можно считать исчерпывающей, поэтому возвращается к своему расписанию на мониторе и вкладке с почтой. Но Нуру отставать от него не планирует. В общем-то, кажется, никогда. — Эмбер планирует приготовить яблочный пирог сегодня вечером, — неуверенно начинает она, рассматривая плитку на полу. — Может, зайдешь к нам? И что-то от этих слов отскакивает, застревая у Вэриана между ребер. Он терпеть не может это чувство: оно появляется каждый раз, когда упоминается Эмбер. Возможно, оно даже имеет что-то общее с тем чувством, которое звенело в его груди во время разговора с отцом. Такая же давящая пустота, отсутствие кислорода, стоящая комом в горле вина. Раньше они с Хьюго часто приходили к Нуру и Эмбер. Посиделки в их гостиной они устраивали чуть ли не каждые выходные, даже когда в этой гостиной были только диван, телек и стремянка, приставленная к белым отшпаклеванным стенам. Вэриан и Хьюго на самом деле и помогали им с ремонтом, хотя Эмбер всеми силами старалась от них отбиться в желании сделать все самостоятельно. Но после долгого разговора с Нуру та сдалась, и ребятам все-таки выдали газетные шапочки. Вэриан с особым теплом вспоминает их неравную борьбу с обоями и клеем, из-за которых им приходилось раз в полчаса бегать на балкон для передышки. Однажды Хьюго чуть не обесточил им всю квартиру, разбираясь с розетками и проводами в стене, — Вэриан тогда впервые полноценно увидел, как Нуру повышала голос. И, хотя их перепалка все еще выглядела устрашающе, чувствовались в общении Хьюго и Нуру года школьной дружбы — водой такую не разольешь. Хотя они пытались, когда в один из самых жарких дней Эмбер ворвалась в гостиную с водяными пистолетами и заливистым смехом. Конечно, паркет им пришлось вытирать долго, но в тот день Вэриан действительно ощущал себя счастливым. Как и в те дни, когда они устраивали киновечера во все той же гостиной. Ближе к зиме они готовили глинтвейн (не обходясь без споров Нуру и Хьюго о правильной комбинации специй), и падали в одну кучу на диван, путаясь в пледах и подушках. Правда, только у единиц из всех этих фильмов Вэриан может вспомнить концовку — они с Хьюго отрубались друг на друге, не дожидаясь даже третьего акта. И тогда, прижимаясь щекой к плечу Хьюго и переплетая с ним пальцы, видя блик от экрана на его очках, чувствуя мерное движение его грудной клетки, поглубже кутаясь в плед и прижимаясь ближе, Вэриан действительно чувствовал себя счастливым. Возможно, даже самым счастливым человеком на земле. Он действительно чувствовал себя. И слов тогда не было — не потому, что они были бессмысленными, а потому, что смысл существовал и без них, они сделали бы все излишним. А тишины в тот момент было достаточно. И Вэриан очень хотел бы согласиться. Снова хотел бы вернуться в это время и место, снова оказаться в недоделанной гостиной, снова сварить глинтвейн и снова не досмотреть очередной фильм до конца. Снова хотел бы увидеть Эмбер после похорон матери, снова хотел бы обнять ее и, возможно, что-то сказать, сказать что-то, что имело бы смысл… Но Вэриан промаргивается. Перед глазами жужжит расписание. Тебя никогда нет рядом! Он никогда не сможет туда вернуться. Потому что тишина давно лишилась своего смысла, а слова — и подавно. Потому что они. Они давно лишились своего смысла. Вэриан вздыхает. — Извини, — говорит он, не пересекаясь с ней взглядом. Он мог бы сказать, что боится, да только ничего такого он в принципе и не ощущает. Вообще ничего такого. — Но давайте без меня. Я не хочу. Вэриан мог бы сказать не могу для пущей вежливости, но они оба знают, что это было бы ложью, потому что он уже как месяц абсолютно и во всех смыслах свободен. Вэриан не помнит, когда в последний раз бывал где-то, кроме дома и работы. А, на похоронах. Но это, наверное, другое, да? Хотя, он бы, возможно, не совсем соврал. Он ведь правда не может. Просто не может не в физическом плане — не может где-то глубоко, не может на каком-то опорно-двигательном уровне. Он не может — просто это сложнее объяснить. Нуру перебирает пальцами рукав своего халата, и Вэриану сначала кажется, что она расстроена такой грубой правдой с его стороны, но она вздыхает, спрашивая: — Это из-за того случай, когда я…? — договаривать она не собирается, предполагая, что Вэриан мысленно закончит за нее. И первые несколько секунд Вэриан совершенно не понимает, о чем она. А потом… Оу. …А потом понимает. И лучше бы, если честно, не понимал и дальше. Потому что мозг Вэриана очевидно заблокировал ему главные травмирующие воспоминания последних недель. И провальная попытка Нуру их свести к ним тоже относится. Тот случай и стал последней каплей перед срывом Вэриана. В тот момент Нуру все еще была полна энтузиазма и не сбавляла обороты, да настолько, что решила, что они все в каком-то ромкоме. И начиналось-то все не настолько подозрительно: она как обычно пригласила Вэриана к ним с Эмбер, Вэриан как обычно нехотя согласился. И все шло хорошо ровно до того момента, как Вэриан оказался в лифте и напечатал Нуру, что поднимается. Потому что следом пришло: Отлично, жду. А то вам уже давно пора поговорить. И у Вэриана ушло пару этажей на то, чтобы все понять. Чтобы все понять и поехать обратно на первый. А вот Хьюго у Нуру, наверное, хорошо провел время. Может, Эмбер даже приготовила яблочный пирог в тот день. Этого Вэриан не узнает. Зато он узнал, что довольно глупая ошибка со стороны Нуру спасла его от возможности оказаться в одной квартире и, вероятно, комнате с Хьюго. Вэриан не то чтобы верующий, но в тот день его точно кто-то да уберег. Согнать их в одну комнату, чтобы заставить поговорить, подумать только! И с одной стороны, Вэриан почувствовал облегчение, когда выходил из подъезда Нуру, сбегая от ловушки. Но с другой стороны… Периодически он до сих пор об этом думает, какое-то странное чувство антиципации отказывается его отпускать. Что, если бы Нуру этого не написала, и он бы пришел к ним? Что, если бы он оставался в неведении ровно до того момента, как встретился бы взглядом с зелеными глазами? Что бы он делал тогда? Насколько изобретательно и далеко зашла бы Нуру в своем плане? Закрыла бы она их в гостиной? На балконе? Как долго она бы их не выпускала? Смогли бы они с Хьюго найти силы, чтобы поговорить? Как скоро они бы сдались, сели на диван и все обсудили? Что бы они друг другу сказали? Имели бы эти слова смысл? Что Хьюго бы ему сказал? Что он сам сказал бы Хьюго? Смогли бы они извиниться друг перед другом, потому что Вэриан бы очень, очень хотел, правда, он бы так хотел извиниться за все, что наговорил, и если бы Хьюго тоже извинился, Вэриан бы без раздумий его простил, потому что они оба, оба так облажались… Смогли бы они помириться? Получилось бы у них все исправить? Если бы Вэриан доехал в тот день до этажа Нуру, насколько все было бы по-другому? Вэриан промаргивается, возвращаясь в реальность. Точно, кажется, Нуру ждет от него какой-то ответ. Он переводит на нее взгляд. — Нет, — он мотает головой, привлекая ее внимание. — Нет, не из-за этого, — и тут он даже не врет. Просто так вышло, что после того случая у Эмбер и Нуру он больше не бывал. Статистическое совпадение. — О, — Нуру издает бездумный звук, изучая его лицо взглядом. — Хорошо, — некоторое время она молчит, а потом в ее зрачках проблескивает надежда. — Тогда, может, все-таки… — Нет, — Вэриан обрывает ее прежде, чем она успевает закончить. Прежде, чем ему успеет стать стыдно. — Спасибо, но я правда не… Не собираюсь приходить к вам звучит ужасно, но Вэриан не успевает придумать ничего лучше, оставляя фразу без окончания. Но Нуру и без того зубодробительно понимающая, когда она вымученно улыбается, кивая. — Хорошо, — она спрыгивает со стола, поправляя халат. Прокашливается. — Я, кажется, результаты забыла на третьем этаже. Там еще подготовка к конференции на втором. Может, там и проторчу до конца дня. — Ага, — Вэриан машет рукой, обратно поворачиваясь к монитору. Еще пара часов до конца рабочего дня… может, он мог бы задержаться еще на полчаса или даже на… — Вэриан, — аккуратно зовет Нуру, и он удерживает себя от желания цокнуть, когда снова поворачивается к ней. — Что? И Нуру снова это делает. Снова пускает по его спине виноватые мурашки. Она кладет ладонь ему на плечо и так нежно, почти по-матерински поглаживает его большим пальцем, что Вэриан чувствует ком в горле. — Не засиживайся допоздна, ладно? — говорит она с каким-то каминным теплом в глазах, а потом уходит из кабинета, не дожидаясь ответа Вэриана, что, впрочем, хорошо. Потому что выдавить из себя что-то осмысленное он так и не смог.

***

Когда Вэриан возвращается домой, на улице уже давно темно. Да, сегодня он не сильно задержался (примерно на сорок минут), но темнеть в это время начинает уже в шесть вечера, так что Вэриан уже давно к этому привык. Так же, как и привык не включать свет, когда оказывается в квартире. Он вслепую стягивает кроссовки, оставляя их перевернутыми набок и забывая об их существовании через секунду. Без каких-либо мыслей он идет на кухню, просто чтобы куда-то пойти. Тут оказывается не так темно: яркий белый фонарь с улицы бросает острые блики на стол и раковину с забытой посудой. Вэриан не мыл ее, кажется, неделю. Или, погодите… две? Сумку он бросает у ножки стола, не заботясь о бряцаньи наушников и ноутбука. Пусть бьются. Этой кухне не привыкать. Неопределенное количество времени Вэриан гипнотизирует взглядом фонарный столб, обняв себя за локти. В темноте его головы варится что-то кипучее, дегтярное. Он пытается зацепиться хотя бы за одну мысль, придать ей форму и контекст, но не выходит — ни одна из них не имеет смысла. Из-за этого все смешивается в какой-то пустой шум, полый: стукни по нему — не услышишь ничего. Вэриан выдыхает без воздуха. Достает телефон. Пальцы сами нажимают на иконку с трубкой. Сами листают контакты. Сами останавливаются на одном. «Отец». Вэриан колеблется секунду, но в итоге, сглотнув, нажимает на звонок. Гудки идут долгие, тягучие, кажется, кто-то специально замедлил их, чтобы свести его с ума. Вэриан чувствует, как потеет ладонь и как сжимается, спрессовывается грудная клетка. Кажется, она тоже полая — вот бы кто по ней стукнул. Тук-тук, кто там? Вам уже давно пора поговорить. Никого. Уже месяц — никого. Абонент аппарата выключен или находится вне зоны действия сети. Вэриан выдыхает, услышав безжизненный голос из динамика. Тяжесть в груди отступает, и он чувствует какое-то странное облегчение. Второй раз он не звонит. Да и сомневается, если честно, что Квирин перезвонит ему, когда увидит. Вэриан закидывает голову наверх. Прикрывает глаза. Выключает телефон. Получилось бы у них все исправить? Вэриан открывает глаза. Опускает голову. Включает телефон. Он снова листает контакты, на этот раз останавливаясь на другом. Вэриан изучает буквы в имени контакта, уже месяц как измененные. Изучает так, будто не делал этого никогда. Будто не делает так почти каждый день. А если Вы хотите вернуть то, что вернуть не получится? Что нажать тогда? Вам уже давно пора поговорить. Тебя никогда нет рядом! Мне кажется, нам… Вэриан выключает телефон. Кладет его на стол экраном вниз. Он уходит из кухни и включает свет в коридоре, придавая этому месту нормальности, пока не стало поздно. Пока все, что он делает, не начало иметь какой-то смысл.