Мальчик, который строил замки

История в двух частях, изначально написанная для следующего contest “Children’s memory : brother” of forum fanfiction.fr.

***

Уилл наблюдал за тем, как Джонатан мечется, с порядочной долей обречённости. Брат словно подпрыгивал на пружинах с того момента, как их пригласили присесть в переполненной приемной. Уже десять минут они сидели на неудобных стульях и терпеливо ждали — точнее, он терпеливо ждал, неподвижный, пока Джонатан будто пытался вырыть траншею прямо в полу больницы. Брат не мог оставаться на месте больше нескольких минут подряд, и Уилл снова и снова наблюдал одно и то же: тот мерил шагами комнату — вызывая недовольные взгляды прочих людей, которых его беспорядочное метание явно раздражало, — потом возвращался на своё место, безо всякой грации плюхался на стул, хмуря брови. Спустя мгновение он снова вскакивал; лихорадочно — и совершенно бессмысленно — косился на часы, прежде чем опять начать ходить кругами, как лев в клетке. Уилл фыркнул и подавил не слишком доброжелательное желание улыбнуться. Поразительно, как сильно он сейчас напоминал их мать! Обычно невозмутимое лицо — бледное и подёрнутое тиками; руки и ноги подрагивают без всякой причины; ощутимая тревога, сочащаяся будто из каждой поры, пока он тщетно пытается взять себя в руки. При других обстоятельствах Джонатан без труда сумел бы сдержаться и сохранить привычное хладнокровие, чтобы помочь как-то распутать ситуацию. В нынешнем состоянии это было совершенно невозможно. Никакого «распутывания» быть не могло. Эта неспособность помочь — хоть как-то — будто причиняла брату физическую боль. Менее двух часов назад он был почти невозмутим, хотя им пришлось — среди невероятного хаоса — запрыгнуть в машину и лавировать в пробках. Непоколебимый, но внимательный, старший брат проявил чудеса находчивости, чтобы вытащить их из дорожных ловушек Нью-Йорка и доставить в отделение неотложной помощи в рекордные сроки. Даже пока они ждали, когда медики возьмутся за их случай, Джонатан умудрялся делать вид, будто сохраняет спокойствие, укрывая Нэнси внимательным взглядом и демонстрируя настолько успокаивающее выражение, насколько это было в его силах. Но как только её уложили на каталку и увезли на операцию, скрыв из глаз, любая видимость спокойствия испарилась, и выражение лица у него рухнуло. Невозможность сопровождать Нэнси в операционную, казалось, выбила его из колеи: обескураженный и сведённый к беспомощному ожиданию, он, очевидно, уже не знал, что делать со своим телом. Уилл не видел его таким потрясённым с тех пор, как они уехали из Хоукинса… Он радовался случайности, благодаря которой оказался в Нью-Йорке именно на этой неделе. Случайности, позволившей ему присутствовать при этом событии. Случайности, позволившей ему быть рядом с братом. По крайней мере, тот не переживал это в одиночку. По крайней мере, Уилл мог остаться с ним на время ожидания. Правда… пока его присутствие, похоже, мало что меняло. Уилл чувствовал себя абсолютно бесполезным, не находил слов. Он тщетно пытался придумать что-нибудь уместное, чтобы успокоить брата. Ничего не приходило. Он сглотнул и украдкой изучил встревоженное лицо старшего. Затем, увидев, что тот снова готов подняться в который раз, не выдержал. Наклонился вперёд и протянул руку, чтобы ухватить Джонатана за руку. Его жест остановил безумную ходьбу на лету. — Да? Вопрос сорвался рассеянным бормотанием, пока брат снова оседал на стул, машинально поворачивая голову к нему. Брови всё так же глубоко нахмурены, он бросил в его сторону рассеянный взгляд… прежде чем вновь уткнуться в часы. Он снова начал теребить руки. Одна его нога подёргивалась в какой-то собственной хореографии. Уилл выдохнул и засомневался, как себя вести. Это никогда не было его ролью — успокаивать или утешать старшего брата. Наоборот, тот часто проявлял чудеса изобретательности, чтобы помочь ему, даже в самые тяжёлые моменты. Уилл отчаянно хотел отплатить тем же, но чувствовал, что совершенно не в своей стихии при этой смене ролей. Но если подумать, он должен был найти хоть что-то. Что-то позитивное, что можно сказать. Он попытался принять наставнический вид, чуть крепче сжав руку, которую всё ещё держал, и выдав слабую улыбку. — Джон. Знаешь, всё едва началось. Это может занять ещё полчаса. Просто попробуй… не знаю… расслабиться. Попробуй подумать о чём-нибудь другом, пока всё не закончится. Промахнулся. Он бы лучше промолчал. Неуклюжий совет встретили резким, недоверчиво-возмущённым восклицанием. — Чтобы я расслабился!? Брат уставился на него: тон звучал удивительно надменно, но Уилла сильнее всего задела мимолётная боль, промелькнувшая в его взгляде — резкая, обнажённая. Настолько редко старший брат выражал свои чувства так открыто. Видеть его таким потрясённым — выбивало из равновесия. Уилл мысленно выругал себя. Он не хотел казаться равнодушным, но понятия не имел, как мягко объяснить брату, что его паника сильно преувеличена. Тем более — как убедить, что процедура пройдёт идеально. Они пережили множество бед за эти годы, но это явно не было одной из них. Наоборот. Происходило нечто прекрасное: своего рода маленькое чудо. Незапланированное кесарево — конечно, неприятный сюрприз, но Уилл испытывал необъяснимую уверенность, что всё будет хорошо. Он лишь хотел передать Джонатану хотя бы крупицу этой уверенности. Чтобы тот смог хоть ненадолго вырваться из своей пожирающей тревоги и почувствовать немного радости от происходящего. Брат заслуживал куда больше, чем просто немного радости. Уилл собрал волю в кулак и решился раскрыть свои мысли. — Да, чтобы ты расслабился. Всё пройдёт прекрасно. Они скоро выйдут… Было бы лучше, если бы ты не заработал себе язву за это время! Он хотел добавить каплю юмора к своим словам. Это провалилось с треском. Последовала тяжёлая тишина, и Уилл почувствовал, как тело Джонатана слегка вздрогнуло под его пальцами. Всё это время он держал ладонь на его бицепсе — думая, что даже если слова не приносят никакого утешения, хотя бы жест даст немного тепла. Старший брат лишь сжал кулаки и едва заметно покачал головой, прежде чем опустить её. Уставился на свои колени, изучая их пару минут с выражением странной раздражённости. А затем, после более чем двух минут полного молчания, произнёс плоским тоном: — Ты не можешь быть в этом уверен. Ты знаешь, сколько людей умирает каждый день от вещей куда более безобидных? Утверждение, пропитанное пессимизмом, сорвалось с губ его брата с абсурдной серьёзностью. Застигнутый врасплох, Уилл не смог сдержать нервный смешок. Даже в разгар своей нигилистической фазы — когда он проводил почти всё своё свободное время, бесконечно слушая Bauhaus и Joy Division и читая тёмные философские труды, добытые Бог весть где, — Джонатан никогда не бросал ему — во всяком случае, без щедрой доли иронии — ничего настолько мелодраматичного. — Извини, Джон, но… Его смех неожиданно смягчил будущего отца. Тот, кажется, сам осознал мрачный тон и преувеличенный фатализм своих слов: взгляд его потеплел, а уголки губ слегка приподнялись, открывая ямочки. Он перебил его извинения. — Я выгляжу глупо, да? Старший брат тяжело выдохнул и пожал плечами, затем продолжил мрачным, неуверенным тоном: — Прости, Уилл. Не знаю, что на меня нашло. Я просто… переполнен всем этим, наверное. И потом… ты же знаешь, я никогда особо не любил больницы. Он сделал неопределённый жест в воздухе, охватывая и их самих, и помещение. Уилл поморщился и кивнул, бросив на него выразительный взгляд: он прекрасно понимал, о чём речь. По крайней мере, это была не больница Хоукинса. Он сильно сомневался, что здесь какое-нибудь адское чудовище прячется в тени, выжидая, чтобы убить их или захватить тела. Он снова сжал руку Джонатана, затем отпустил — в подобии дружеской, тёплой подкрутки плеча. — Думаю, любой начинает странно реагировать в такие моменты. Я… у меня нет особых примеров для сравнения, так что, может, на самом деле я зря волнуюсь из-за того, что ты немного нервничаешь. Возможно, для будущего отца твой уровень стресса — вообще норма! Уилл бросил слова нарочито лёгким тоном, надеясь увлечь брата в более непринуждённую беседу. Снова мимо. Хотя Джонатан подарил ему слабую улыбку, взгляд его вновь стал отрешённым, а лоб прорезала тревожная складка. На мгновение черты его лица исказились выражением, которое Уилл так и не смог уловить. — Не знаю, — наконец признал он с ноткой отчаяния, — думаю, в этом и проблема. Я не знаю, нормально ли то, что я чувствую. У меня просто такое впечатление… Он умолк, опустив глаза, затем поднял их и пристально посмотрел на него. От него исходила какая-то непонятная виноватость. Казалось, он не способен продолжить свою мысль. Спустя несколько секунд молчаливого поощрения со стороны Уилла, Джонатан сглотнул и договорил почти бесшумно, проводя нервной рукой по лицу: — Это ужасно говорить, но… мне кажется, меня пугает не только само рождение… Меня пугает всё остальное. Всё, что будет потом. А если… если я не справлюсь? Если мы совершили огромную ошибку? Признание прозвучало почти шёпотом, голос — едва выше дыхания. Его осанка обвисла, как у сломленного человека. Уилл почувствовал, что сердце пропустило удар, а в груди начала подниматься волна удушающей тяжести, сдавливающей горло. Не может быть! Он снова протянул руку — теперь дрожащую — и схватил брата за плечо. Внезапно он чувствовал себя почти так же напуганным, как Джонатан выглядел пять минут назад. Взвинченный, он спросил бледным голосом, пытаясь говорить осторожно, хотя ощущал, будто камень обосновался в его желудке: — О чём ты говоришь? Ты не хочешь быть отцом? Уилл надеялся, что вопрос прозвучал менее обвиняюще, чем в его собственных мыслях. Злобный шёпот где-то в глубине сознания язвительно заметил, что даже если бы это было так, теперь уж точно «слишком поздно» это осознавать. — Конечно хочу! Возмущённое восклицание Джонатана немного его успокоило, но одновременно привлекло к ним ненужное внимание нескольких людей из приёмной. Осознав, что сорвался на повышенный тон, брат сразу снизил голос. После короткого колебания он почти прошептал дальнейшие признания, согнувшись над стулом, вцепившись пальцами в ткань джинсов. — Клянусь, дело не в этом. Я хочу быть отцом. Правда! Просто… а вдруг я буду никудышным? А вдруг… не знаю… я окажусь ужасным отцом? Не смогу нормально заботиться о ребёнке? А вдруг она будет меня ненавидеть? Вот оно что? Уилл был искренне потрясён этим ворохом самоуничижительных вопросов. Как можно настолько не видеть себя? Настолько не понимать своих качеств? Джонатан всерьёз боялся быть плохим отцом… мысль казалась безумной. Это было, пожалуй, самое нелепое, что он когда-либо говорил Уиллу — и это с учётом всего их безумного трёпа за те месяцы, когда старший брат жил под калифорнийским солнцем в компании искусственных райских высот. Уилл покачал головой — наполовину потрясённый, наполовину опечаленный. Он пытался сообразить, что сказать, чтобы сбить брата с ложной траектории. Что-то достаточно убедительное… На самом деле решение у него уже было. Похоже, слова поддержки — не его сильная сторона; зато у него с собой был блокнот с рисунками. Эскизы, сделанные специально для брата, и которые он таскал с собой последние месяцы. Работа была не совсем законченной. Он предпочёл бы тщательно доработать цвет и добавить ещё несколько рисунков, прежде чем дарить окончательную версию Джонатану; но в данный момент, казалось, это было в самый раз. Такой незавершённый подарок не мог прийтись более кстати. Вся жизнь наблюдений позволяла Уиллу без тени сомнения утверждать, что Джонатан станет прекрасным отцом. Но раз уж он чувствовал, что голое утверждение не убедит, оставалось только доказать. Говорят, один рисунок стоит тысячи слов? У Уилла было десятки тысяч, чтобы выразить то, что он не мог произнести. — Всё это чушь, Джон. Вот теперь он разговаривал прямо как Нэнси! Он фыркнул, глядя на понурившегося брата, который лишь устало качнул головой и сжал челюсть, проигнорировав его слова — или неверно их истолковав — и вновь замкнулся в мрачном молчании. Уилл убрал руку с его плеча, наклонился за рюкзаком, брошенным между их стульями, и выудил оттуда книжечку, которую решительно опустил на колени Джонатану. — Это тебе. Открой, пожалуйста, — велел он, видя отсутствие реакции и настороженный взгляд. Брат подчинился. Тем не менее Уилл задержал дыхание, чувствуя сухость во рту и бешеный ритм сердца. Даже став профессионалом, молодой художник всё равно нервничал, показывая свои работы. И как бы старший брат ни восхищался каждым его каракулем с семилетнего возраста, Уилл не мог избавиться от тревоги, даря ему этот подарок. Это была самая личная работа, сделанная им для кого-либо. Самая личная — со времён его жалкой, неудавшейся попытки признания в любви Майку… Он сам толком не понимал, откуда взялась эта идея: будто бы возникла из ниоткуда после новости о беременности Нэнси. С тех пор Уилл посвящал проекту почти всё своё свободное время, добавляя новый рисунок при каждой возможности. Он с беспокойством следил за реакцией брата, гадая, как тот воспримет эту эмоциональную откровенность. Особенно — что он подумает о самом последнем рисунке в серии… Пока что Джонатан оставался на первой странице, рассматривая рисунок в мельчайших деталях. На первом листе гордо красовалась нарисованная углём, лишь слегка стилизованная копия Замка Байерс. Охристые оттенки угольков переходили в золотисто-рыжий градиент, смешиваясь с отблесками окружающей растительности. Это была просто собранная наскоро деревянная хижина в центре леса. Смешение брёвен и длинных ветвей, едва прижатых друг к другу, связанных в рыхлые фашины. Крыша — тоже беспорядочная куча веток разных размеров — была укреплена куда лучше, чем казалось, чтобы предотвратить протечки. Поверх тесно сплетённых ветвей лежал слой хвороста и мёртвых листьев, поддерживаемый жёсткой основой. С этого ракурса было не видно, но шаткая на вид постройка опиралась на более традиционную структуру — на доски, криво сколоченные и удерживаемые невообразимым количеством гвоздей. Хижина оказалась куда прочнее, чем выглядела: она выдержала влажный климат Хоукинса и сильнейшие непогоды почти семь лет. С небольшими починками она, вероятно, протянула бы десятилетие, если бы человеческая рука не повредила её конструкцию намеренно, вызвав преждевременный обвал. Уилл ощущал, будто способен вспомнить день и ночь, когда они с братом строили Замок, с пугающей ясностью. Он не был уверен, насколько подлинны эти воспоминания и насколько — результат искажённых образов, укреплённых постоянным возвращением к ним в мыслях. То, что в принципе должно было стать одним из худших моментов его детства, превратилось в один из самых светлых. Благодаря Джонатану. В начале весны 1979 года их отец, после лет громких и открытых конфликтов с матерью, наконец ушёл. Десятого апреля ночные споры закончились решением о разводе.

***

Продолжение следует