Мальчик, который строил замки

В начале весны 1979 года их отец, после многих лет открытых и громких ссор с матерью, наконец дал деру. Десятого апреля их очередные ночные обсуждения завершились решением о разводе. Рано утром Лонни Байерс покинул семейный дом со всеми вытекающими: прихватил все свои вещи и добрую треть мебели. Мать, бледная, но твёрдая в своём намерении, едва держалась на ногах, пока пыталась успокоить его и Джонатана, утверждая тем хрупким тоном человека, который сам в это ни секунды не верит, что «всё будет хорошо». Несколько часов она держалась из последних сил, пытаясь делать вид, что справляется, но, едва перестав выжимать из себя видимость спокойствия, передала Уилла на попечение брату. После слишком крепких объятий, с влажными глазами, она скрылась у себя в комнате. Атмосфера, и без того мрачная, стала зловещей. Сидя за кухонным столом, Уилл продолжал рисовать, автоматически раскрашивая свою версию отряда Торалина Дубощита. Мысли его были далеко, он едва слышно сопел, изо всех сил стараясь сдержать подкатывающие к горлу рыдания. Приближался полдень; Джонатан — в свои двенадцать — суетился в нескольких шагах от него, громыхая сковородками и кастрюлями. Старший делал вид, что пребывает в лёгком настроении, улыбался — улыбкой чуть шире, чем могла быть настоящая. Он воспринимал внезапный съезд отца как лучшую новость на свете… Уилл не мог этого понять. Да, брат не слишком любил их отца, но не мог же он искренне так радоваться его уходу! Правда? Как и мать, он наверняка притворялся, чтобы Уиллу не было больно. Всё это — из-за Уилла… Из-за него мама теперь одна. Из-за него отец ушёл и больше не вернётся. Из-за него. Чем настойчивее эта мысль стучала у него в голове, тем труднее было делать вид, что всё в порядке. Несколько слёз упали на рисунок, оставив влажное пятно на сером плаще Гэндальфа. В порыве злости он смял промокший лист в неровный бумажный ком. Глупый рисунок! Папа терпеть не мог его рисунков… Он даже не понял, что всхлипывает вслух, пока не ощутил, как руки Джонатана накрывают его ладони. Лицо брата, полное тревоги, прорезало перед ним водяную пелену. Прежде чем он полностью рухнул, Уилла вытащили со стула и крепко прижали. — Тсс… всё хорошо… всё пройдёт… Я держу тебя. Мягкий голос Джонатана шептал ему в ухо какие-то утешительные глупости, пока слёзы не иссякли. Когда всхлипы стали редкими, старший осторожно спросил о причине его вспышки. — Что случилось, Уилл? Уилл моргнул, прогоняя последние следы горечи. Чья-то ладонь водила по его спине кругами. Он наполовину лежал на коленях у старшего брата, который сам сидел на полу по-турецки. Уилл глубоко вдохнул. Он достаточно успокоился, чтобы выдавить сквозь зубы несколько слов. — Это… это моя вина. Это из-за меня папа ушёл. Брови Джонатана резко сошлись, и он несколько раз покачал головой. Голос ему удалось сохранить твёрдым, хотя в глазах мелькнула паника, а щёку дёрнул нерв. — Нет, нет. Конечно нет! Почему ты так думаешь? Лгун! — Как нет?! Я не тупой! Я много раз слышал, как он говорил это маме. Он думает, что я… Ты же знаешь, кем он меня считает… потому что я не люблю спорт, и… Он говорит, что я странный. Это моя вина! Это потому, что я ненормальный, он и ушёл! Хотя при каждой родительской ссоре брат уводил его в свою комнату, врубая музыку на максимум, читая ему первую попавшуюся книгу или говоря без умолку, чтобы перекрыть крики, — дом был отвратительно плохо изолирован. И Уилл был не идиот: он знал, что — помимо проблем с деньгами и измен Лонни — его «странность» была одной из самых частых причин семейных разборок. В последние недели, стоило матери выйти из дома, отец даже не пытался скрывать своё отвращение: обзывал его пидорасом и насмехался над тем, что считал «девчачьими играми». Джонатан не раз получал удары — из-за него! — когда вставал между ними, защищая младшего от оскорблений. Его вина в поспешном уходе отца казалась Уиллу очевидной. Он просто не понимал, почему брат делает вид, что это не так. Сейчас Джонатан выглядел по-настоящему потрясённым. Он сжал кулаки, затем заговорил дрожащим голосом, смертельно серьёзным. — Уилл. Уилл… послушай меня. С тобой всё в порядке. Это он ненормальный! И… хочешь, скажу? Я рад, что он ушёл! По-настоящему рад. И ты тоже можешь быть рад. Мама должна была выгнать его ещё много лет назад. Нам будет гораздо лучше без него! Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Но Уилл не был рад. Совсем. Он хотел бы верить брату на слово. Хотел бы верить, что без отца им действительно будет «гораздо лучше». Но единственное, что он чувствовал, — зияющую дыру в груди. — Ты не понимаешь… даже если он меня не любит, я бы хотел… он никогда не играл со мной, не читал мне сказки и… он никогда не хотел строить со мной шалаш. Уилл не понимал, зачем он вообще это говорит. Это казалось до идиотизма глупым. Но именно эта мысль вспыхнула первой, когда он осознал, что отец ушёл. Он всхлипнул и подавил новое рыдание. Он никогда не построит шалаш со своим отцом. Джонатан долго смотрел на него молча. Напряжённый, сжатая челюсть, морщины у глаз — и вдруг его словно осенило: взгляд вспыхнул, выражение лица резко просветлело. Он одарил Уилла странной улыбкой. Такой внезапный и резкий перепад настроения мгновенно остановил новую волну слёз. Старший вскочил на ноги и потянул его за собой, волоком утащив в свою комнату. Уилл не успел даже спросить, что тот ищет, — как Джонатан уже вытаскивал из ящика комода тщательно сложенный рисунок и протягивал ему, торжествующе улыбаясь. Уилл развернул лист — и застыл, ошеломлённый: это был его набросок «Форта Байерс». Глаза у него расширились, дыхание перехватило. Он никак не мог поверить, что брат имеет в виду именно то… Подтверждение оказалось категоричным. — Замок гораздо круче, чем шалаш. Улыбка старшего — почти нагловатая — оказалась заразительной. Уилл быстро забыл о своей печали, подхваченный энтузиазмом брата. Он с готовностью включился в эту грандиозную затею. Остаток дня прошёл в каком-то творческом тумане: смех, царапины и почти непреодолимые технические трудности. Оказалось, что построить сооружение, которое действительно напоминало бы «Замок Байерс» и при этом не развалилось, — задача не из лёгких. К тому же оба едва умели что-то мастерить: Уилл неправильно держал молоток, а Джонатан, хоть и знал теорию, почти не имел практики. Только спустя бесконечные часы работы их строение стало хоть как-то походить на замок… но до завершения было ещё далеко. Свет стремительно гаснул, но братья Байерс упрямо продолжали. Джонатан бегал домой, оставил маме записку об их местоположении, прихватил несколько пачек печенья, одеяла и добрался до кемпинговых ламп, хранившихся в сарае. Уилл тем временем соорудил импровизированный флагшток и водрузил американский флаг. Он вывел жёлтой краской надписи на небольших табличках для фасада, пока брат укреплял конструкцию. В каком-то безумном порыве они решили закончить постройку до рассвета. К концу ночи лил проливной дождь, и они дрожали, закутавшись в стёганые покрывала и сидя внутри жилища «Уилла Мудрого». Но это не имело значения: они справились! Измученные, продрогшие, покрытые царапинами, зато триумфальные — они не могли перестать улыбаться. Потому что «Замок Байерс» стоял. Они построили его своими руками. И это что-то значило. Джонатан медленно поднял голову от наброска деревянной крепости прошлого. В глазах странно блестело. Он мягко улыбнулся, фыркнул, подавляя смешок. — На следующий день у нас была температура под сорок. Думал, Мама меня убьёт… Уилл кивнул, ощущая, как губы сами растягиваются в улыбке. Он прекрасно помнил: целую неделю они пролежали в кроватях, сваленные адской простудой, и не могли даже толком насладиться плодами своего труда. Впоследствии они всё же проводили там много летних вечеров… пока Джонатан не вырос, не стал слишком занят работой и стал проводить там меньше времени. Пока Уилл не стал приглашать туда друзей, сделав «Замок Байерс» одним из их мест для игр в D&D. Даже в Изнанке замок служил ему укрытием — последним убежищем в умирающем мире. Джонатан снова взглянул на подарок. Он медленно переворачивал страницы, с той бережностью, с какой обычно обращаются со старыми книгами: внимательно рассматривая каждый лист, задерживаясь подолгу на одних рисунках и возвращаясь к другим. Уилл чувствовал, как щеки разогреваются под этим бесшумным вниманием. Глупо было нервничать, но он ничего не мог с собой поделать. В блокноте были в основном наброски воспоминаний — многих из тех, что случились ещё до кризиса с Изнанкой. Большинство рисунков показывали фрагменты повседневной жизни и — хотя на некоторых присутствовали он сам, их мать, Нэнси и другие из «Антиконца-света Хокинса» — подавляющее большинство изображало Джонатана. Поскольку старший брат почти всегда стоял за камерой, фотографий с ним было немного. Уилл решил компенсировать это своеобразным сборником мгновений. Коллекцией снимков для того, кто никогда не позволял ему упасть. Воспоминания, перенесённые на бумагу, превращённые в груду иллюстраций: Та ночь, когда брат читал ему начало «Девушки короля эльфов» при свете фонарика, сидя с ним на матрасе в «Замке»; тот день, когда бесконечно восторгался, ставя ему «Should I Stay or Should I Go?» впервые; двенадцатилетний Джонатан, стоящий на коленях в траве и пытающийся понять, как починить велосипед младшего, с озадаченным, но серьёзным выражением детского лица; подросток, пытающийся приготовить ризотто, потому что мама застряла на работе на Пасху, а Уилл неосторожно упомянул, что это одно из его любимых блюд; почти взрослый Джонатан, нервничающий из-за первого официального и оплачиваемого места фотографа, больше часа пытающийся правильно завязать галстук перед зеркалом. В детстве Уилл удивлялся, когда друзья и одноклассники постоянно жаловались на братьев и сестёр или подкалывали их. Он этого не понимал. С высоты прожитых лет он догадывался: его детство мало походило на их, а связь с Джонатаном была далека от обычной… Все пережитые вместе трудности оставляли следы. Но, к лучшему это или к худшему, он ни о чём не жалел — ну, кроме разве что всей этой истории с Векной и демогоргонами, — он в целом был доволен человеком, которым стал, и тем более — никогда бы не променял свою связь с братом ни на что на свете. Джонатан тихо фыркнул от смеха, и Уилл только глуповато улыбнулся, увидев рисунок, вызвавший реакцию. Извлечённый когда-то из глубин его носа, всё ещё покрытый слизью, Ларри-сантехник сиял дурацкой улыбкой и яркими красками. Голос Джонатана, несмотря на смешок, звучал хриплее обычного. — Я думал, ты этого уже не помнишь? Нет, конечно Уилл не помнил тот дикий случай, когда брат якобы вытаскивал ему из ноздри человечка Playmobil пинцетом. Он хихикнул и покачал головой. — Нет. Мне было пять… как ты хочешь, чтобы я запомнил? Но раз это оставило у тебя такой «след», я решил, что можно подключить фантазию и увековечить сцену. Джонатан важно кивнул — нарочито серьёзно — и продолжил листать блокнот. Он приближался к концу. Уилл сомневался, что брат поймёт, к чему относится предпоследний рисунок. Это был всего лишь портрет Джонатана в рубашке с зелёными полосками, с тёплой улыбкой и мягким взглядом. Сам по себе рисунок, пусть и очень аккуратный, не был чем-то особенным; но обстоятельства, которые он вызывал в памяти Уилла, — совсем другое дело… Лонни, в конце концов, кое в чём оказался «прав». Когда Уилл наконец решился — после месяцев хождений вокруг да около — открыть брату свою гомосексуальность, в этом не оказалось ничего ни страшного, ни ошеломляющего. Не только Уилл подозревал, что Джонатан догадался об этом ещё много лет назад, но, вдобавок, его старший брат давал ему достаточно доказательств всю их жизнь, чтобы он знал: тот, кто играл роль громоотвода — даже рискуя обжечься — в то время, когда над ними ещё висело токсичное отцовское присутствие, никогда не возненавидит его за это. Всё это было лишь неприятной формальностью. Но даже без настоящего страха перед признанием, этот шаг оставался стрессовым. Уилл до сих пор был потрясён — и ужасно благодарен — за его реакцию в тот день. После короткой, искренней улыбки брат просто выдохнул: «Спасибо, что сказал», и обнял его. Ни смущённого взгляда, ни малейшего отступления, ни секунды сомнений. Ничего. Его признание ничего не меняло для Джонатана. А для него это меняло всё. Проанализировав ситуацию со всех сторон за прошедшие годы, начиная с восьми лет, Уилл пришёл к выводу, что он благодарен вдвойне: благодарен за то, что отец ушёл. И ещё больше — за то, что Джонатан остался. Брат дошёл до последней страницы. Уилл почувствовал, как у него перехватывает горло, услышав едва слышные сбои в его дыхании и заметив резкую дрожь его плеч. На иллюстрации были изображены Нэнси и его брат, сидящие в кресле их нынешней гостиной; Джонатан держал на руках крошечную девочку с вьющимися волосами, её лицо было спрятано у него на груди. Они выглядели по-настоящему счастливыми. В углу рисунка Уилл нацарапал надпись: «Мальчику, который строил замки, — от того, кто их рисовал.» Джонатан прижал руку к лицу, скрывая глаза. Его плотно сжатые губы не издавали ни звука, но лёгкая дрожь, пробегавшая по плечам, говорила сама за себя. Уилл почувствовал, как глаза предательски увлажняются. Он понял, что со стороны они с братом наверняка выглядят странно среди всех этих людей в зале ожидания. Да и что с того. Редкий случай — ему было плевать на привлекаемое внимание. Художник смог выдавить несколько слов, несмотря на комок, сжимающий внутренности. — Сомневаюсь, что нам разрешат построить Замок прямо в Центральном парке, но если, когда она подрастёт, ей захочется Одеяльный форт или что-то ещё… дядя Уилл с огромной радостью поможет вам всё это устроить. Джонатан едва заметно кивнул. Казалось, он потерял голос, но выражение его лица, когда он закрывал альбом с бесконечной осторожностью, было неописуемым. Полулыбающимся, с глазами, подозрительно блестящими от влаги. Как раз в этот момент из интеркома зала ожидания раздалось: «Мистер Байерс»… «Господин Байерс» приглашался в палату пробуждения. Джонатан шумно сглотнул. Уилл поднялся и протянул ему руку, чтобы помочь встать. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Примечания *В этой истории Уиллу и Джонатану соответственно 22 и 26 лет. Вот и всё, надеюсь, вам понравилось. Скорее всего, я ещё вернусь когда-нибудь с новым текстом про братьев Байерс… они мне слишком симпатичны ;)