Самый реальный незнакомец

Мир погрузился в ледяное безмолвие, а земля, укрытая толстым, словно пуховое одеяло, слоем снега, была пронзительно холодной. Этот холод, казалось, исходил не просто от замерзшей почвы, а из самых недр планеты, вымотанной нескончаемой зимой. С самого рассвета, который едва удавалось различить за плотной пеленой облаков, с неба без устали сыпался снег — бесчисленные, невесомые снежинки. Они падали медленно, почти лениво, кружась в причудливом, завораживающем танце, подхватываемые капризными порывами ветра. Каждая из них была уникальным творением, маленьким ледяным кружевом, хрупким и совершенным, и все они, в конечном счете, устремлялись вниз, чтобы коснуться его обветренной кожи — лица, застывшего в маске отрешенности, и щек, пылающих неестественным румянцем от колючего мороза. В этом году зима проявила свой нрав в полной мере — она была не просто холодной, а ледянящей, сковывающей каждое движение, пронизывающей до самых костей. Каждый вдох обжигал легкие, а выдох превращался в клубящееся облачко пара, тут же развеиваемое ветром. Его шея ныла тупой, ноющей болью — отвратительным напоминанием о недавних грубых руках, сжавших горло; вероятно, на бледной коже уже проступали багровые, уродливые следы от чужих пальцев, подобные клейму. Живот саднило и покалывало изнутри, отдаваясь глухой болью там, куда с жестокой точностью впивались носки тяжелых, неуклюжих ботинок. Тонкая, алая струйка крови, сочившаяся из носа, медленно скатывалась по губе, оставляя соленый металлический привкус, и падала на снег, растапливая своим теплом несколько элегантных, узорчатых снежинок, оставляя после себя крошечные, алые розы на белоснежном холсте. Спину разламывала тяжесть, пробирающая цепенящая дрожь, казалось, холод просочился сквозь куртку и плоть, добравшись до самых позвонков, заставляя их коченеть. И этот всепроникающий озноб, начавшись в кончиках пальцев, неумолимо подбирался к голове, охлаждая разгоряченный, пульсирующий от боли затылок, наводняя сознание тяжелым, ватным туманом. Его со всех сторон окружали древние, величественные деревья, их могучие стволы вздымались к небу, казалось, затмевая собой все творения рук человеческих, все высотки и небоскребы, что теснились где-то вдали. Их раскидистые, одетые в белоснежные шубы ветви тяжело провисали под весом снега, сверкая и переливаясь в косых лучах заходящего, багрового солнца, которое на прощанье бросало последние поцелуи на заснеженный мир. На небе, постепенно темневшем оттенками индиго и фиалки, одна за другой загорались бледные, холодные звезды — бесстрастные и невероятно далекие, их свет был ледяным и не сулил никакого утешения. Это место, несмотря на всю его суровую красоту, было на редкость безлюдным и тихим, и именно здесь, в этой застывшей, кристальной симфонии зимы, он бы не отказался погрузиться в объятия вечного, мирного сна, забыться. Окунуться в бездонную, умиротворяющую темноту, в то самое безмирье небытия, которое, как он знал, ему так настойчиво желали все окружающие, все те, чьи взгляды полнились презрением. Его окутывала сладостная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь негромким, убаюкивающим шепотом колышущихся на ветру ветвей. Эта тишина, казалось, не давила, а напротив, пробуждала в нем рой мыслей, проносившихся в голове с пугающей скоростью, словно стая испуганных птиц. — Привет, — вдруг прозвучал ласковый, успокаивающий, словно пение далекой свирели, голосок. И перед его затуманенным взором, будто материализовавшись из самого морозного воздуха, возник обладатель этого ангельского голоска. Темные, вьющиеся волосы, отливавшие при свете заката загадочным зеленоватым оттенком, размывались и трепетали на холодном ветру. Отдельные непослушные кудряшки плясали в воздухе, собирая на своих завитках множество крошечных, элегантных ледяных кристалликов, сверкавших, словно россыпь алмазной пыли. Они живописно обрамляли мягкое, кругловатое лицо, на котором при легкой, чуть обеспокоенной улыбке проступали прелестные, глубокие ямочки на щеках. Фарфоровые, покрасневшие от мороза щечки были усыпаны россыпью рыжих веснушек, похожих на мельчайшие золотые брызги. Но больше всего поражали его лучистые, широко распахнутые глаза — они сияли чистым, ярко-зеленым светом, словно самые дорогие, отполированные до зеркального блеска изумруды, хранящие в своих глубинах миллионы тайн. Длинные, пушистые ресницы лишь обрамляли их, создавая естественную защиту от колючих, морозных льдинок. — Выглядишь не очень.. — с неподдельной, трогательной искренностью прошептал представший перед ним мальчик, и в его голосе сквозила неподдельная забота. — Тебе помочь? Можно я помогу тебе? Изумрудные глаза, полные участия, прищурились от новой улыбки, а их обладатель присел на корточки совсем рядом, так близко, что Хитоши мог разглядеть каждую веснушку на его щеках. Он заглядывал ему прямо в глаза, и его очаровательный, открытый взгляд, казалось, излучал некое тепло, вводящее в странное, почти забытое чувство защищенности и покоя. — Изуку Мидория, — с той же нежной, обезоруживающей улыбкой, на мгновение обнажившей ряд ровных, белых зубов, представился мальчик-изумруд. Затем юнец легко выпрямился, встав во весь свой небольшой рост, и его пышные кудри смешно и хаотично подпрыгнули в воздухе от этого поспешного, энергичного действия. Мальчик, назвавшийся Изуку Мидорией, протянул к нему руку, предварительно сняв с нее заснеженную, мокрую перчатку, и раскрыл свою ладонь в немом, искреннем жесте, предлагая помощь и дружбу одновременно. — А тебя как зовут? — его голосок, тихий и мелодичный, казалось, обладал магическим свойством успокаивать израненную душу, и Хитоши невольно почувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Я буду твоим другом, а друзья всегда помогают друг другу, правда же? Ты ведь хочешь иметь друзей? — От этих простых, таких искренних слов, в груди шевельнулось что-то теплое и робкое, заставляющее верить в чистоту его намерений. В то, что этот незнакомец действительно хочет помочь, что он всерьез желает стать другом такого никчемного, невезучего неудачника, каким его называли окружающие. Однако Хитоши, наученный горьким опытом, не спешил слепо доверять ни очаровательной, почти кукольной внешности, ни этому дивному, чарующему голоску. Ему до боли хорошо была знакома старая, как мир, пословица «не суди книгу по обложке»; он прекрасно осознавал, что под личиной этого ангелочка с изумрудными глазами мог скрываться самый настоящий, коварный дьявол, готовый нанести новый, еще более болезненный удар. И все же Шинсо пристально смотрел, вглядывался в черты Мидории, пытаясь найти хоть тень фальши. Но тот продолжал искренне, по-доброму улыбаться, его желание помочь казалось подлинным, а его уважение к личному пространству выражалось в том, что он не пытался прикоснуться без разрешения, не нарушал невидимую границу. — "Стоит ли довериться? — пронеслась в его воспаленном сознании короткая, но очень важная мысль, в то время как его взгляд пытался проникнуть в самую глубь этих прозрачных, как родниковая вода, изумрудных озер, прямо в ядро, в самую суть этого кристаллического леса. — Не испытаю ли я боли еще более сильной, чем та, что терзает меня сейчас?" Решение, вопреки всем терзаниям, было принято им за время, гораздо более короткое, чем могло показаться со стороны. Пусть его движение и было робким, а рука дрожала от напряжения и недоверия, он все же протянул ее навстречу другой, и его пальцы, холодные и онемевшие, сжали ладонь нового знакомого с видимой, пусть и наигранной, уверенностью. По всему внешнему виду этого зеленоволосого мальчика можно было предположить, что его ладонь будет несомненно теплой, живой, согревающей, однако в действительности прикосновение выдалось странным — слегка колющим, с оттенком неестественной прохлады, словно он прикоснулся не к живой плоти, а к чему-то иному. Хитоши на одно короткое, промелькнувшее мгновение почудилось, будто кончики его пальцев буквально слегка проникли внутрь тонкой, почти невесомой руки нового знакомого, но он тут же смахнул это странное ощущение, списав его на помутнение сознания от пережитого шока и переохлаждения. С огромным трудом, превозмогая ноющую боль во всем теле и заставляя онемевшие мышцы повиноваться, Шинсо, опираясь на эту руку, медленно поднялся на ноги, едва не пошатнувшись, но почти сразу же, к своему удивлению, восстановив шаткое равновесие. — А ты? — юнец, чьи рассыпанные по лицу веснушки невольно приковывали к себе взгляд, вновь мягко привлек его внимание. — Ты не хочешь представиться? — Легкая, добрая улыбка вновь тронула его губы, и на его красных от холода щечках вновь проступили милые, глубокие ямочки. Взгляд Мидории не был настойчивым или требовательным, но при этом он обладал удивительной проницательностью, словно стремился заглянуть прямо в душу, в самую ее сокровенную, темную глубину. Хитоши на секунду замешкался, смущенный внезапно этим простым вопросом, почувствовав необъяснимую неловкость. Он выпустил свою ладонь из неожиданно прохладной руки незнакомца и принялся водить своими онемевшими пальцами по грубой, промокшей ткани задней стороны своей куртки, счищая налипший мокрый снег и стараясь скрыть охватившее его странное, непонятное смущение. — Шинсо Хитоши, — наконец выдавил он из себя, и его собственный голос прозвучал чужим, непривычно хриплым и сиплым, будто его гортань была усыпана битым стеклом. Он предположил, что причиной тому послужило долгое лежание на ледяном снегу и недавнее перекрытие дыхания грубыми руками одного из хулиганов. Медленно, почти нехотя, его взгляд поднялся от снега и устремился на лицо стоявшего перед ним Мидории. Уголки губ мальчика плавно, но уверенно приподнялись вверх, складываясь в искренне счастливую, сияющую улыбку, которая, казалось, озарила все вокруг. Ямочки на его щеках стали еще заметнее, а изумрудные глаза смотрели с такой безграничной добротой и участием, что в них, казалось, можно было утонуть. — Это имя... оно тебе очень подходит, Шинсо-кун, — задумчиво, словно пробуя звучание на вкус, пролепетал изумруд, сделав небольшую, многозначительную паузу. — От него веет чем-то глубоким, таинственным, фиолетовым. — Он немного помолчал, словно подбирая нужные слова. — Позволь мне проводить тебя до дома, пожалуйста? Я слегка беспокоюсь за тебя. Ты выглядишь.. — тут Мидория на мгновение сомкнул губы, его брови слегка сдвинулись, выражая легкую озабоченность, пока он подбирал наиболее мягкие и тактичные выражения. — Плоховато, если честно. Твой побитый, уставший внешний вид не внушает мне особого доверия в том, что ты доберешься сам, если честно. Шинсо, почувствовав внезапный укол стыда и неуверенности, опустил свой взгляд прямиком себе под ноги, снова уставившись на комья мокрого, грязного снега, налипшего на носки его потрепанных ботинок. — Извини? — он сделал невольный, резкий шаг назад, опасаясь дальнейших, возможно, осуждающих слов этого прелестного нового знакомого, инстинктивно готовясь к обороне или бегству. По открытому, выразительному лицу изумрудного мальчика стремительно пронеслось мимолетное, но отчетливое удивление, а следом за ним — легкое, растерянное смущение. — О, что ты, что ты! Не извиняйся передо мной, пожалуйста! — поспешно воскликнул он, и в его голосе слышалась искренняя тревога. — Я вовсе не хотел тебя в чем-то обвинить или намекнуть, что ты сделал что-то неправильное! — Мидория инстинктивно поднял обе руки до уровня груди в умиротворяющем, останавливающем жесте. — Я просто действительно беспокоюсь, что ты можешь не дойти, потерять сознание прямо на пути или случится что-то еще более неприятное. Вот и все. Слова изумрудного мальчика, произнесенные с такой теплотой и участием, напротив, казались ему убедительными, правдивыми, лишенными какого-либо скрытого подтекста. Он и в самом деле, трезво оценивая свое нынешнее состояние — слабость, головокружение и постоянную боль, — мог легко свалиться в обморок где-нибудь по дороге, в безлюдном переулке, где его бы никто не нашел. Шинсо в последний, решительный раз медленно обвел внимательным, изучающим взглядом фигуру Мидории, с головы до ног. От его всего облика, от его открытой позы и ясного взгляда не веяло ни малейшей угрозой; совсем не казалось, что он способен намеренно причинить вред или, что еще хуже, быть заодно с теми самыми хулиганами, быть их подставным лицом. По крайней мере, Хитоши ни разу не видел его в их компании. Он боялся доверять, боялся сделать этот шаг и пойти с кем-то, кого он практически не знал. Но в глубине его оледеневшего сердца что-то настойчиво шептало, просило, умоляло позволить этому изумрудному мальчику проводить его. Его сердце, вопреки всем доводам разума, кричало, завывало от внутренней боли, все его нутро подсказывало — позволь, доверься еще раз. Внутренний голос, этот коварный советчик, уже не раз его подводил, заводил в тупик, заставлял совершать ошибки и в конечном счете страдать, но на сей раз какое-то далекое, едва уловимое, но настойчивое чувство, похожее на луч света в темноте, умоляло его дать судьбе еще один шанс, рискнуть еще раз. Хитоши сделал глубокий, дрожащий вдох, наполняя легкие колючим морозным воздухом, а затем медленно, с усилием выдохнул его через слегка приоткрытый рот, выпуская облако пара. Он снова посмотрел прямо в его глаза, сияющие, как отполированные хризолиты, в лучах внезапно загоревшегося неподалеку уличного фонаря, который отбрасывал на снег длинные, причудливые тени. Мгновение спустя, словно повинуясь не своей воле, он коротко, почти незаметно кивнул головой, давая свое молчаливое, робкое согласие. Сразу же после этого нерешительного кивка, левая рука изумрудного мальчика совершила быстрое движение, опустившись куда-то вниз. — Спасибо тебе... — тихо, но очень тепло поблагодарил его Мидория за что-то, его взгляд на мгновение опустился куда-то за спину Хитоши, а затем вернулся обратно. — Я искренне рад, что ты позволил мне помочь тебе. — Юнец снова очаровательно, по-доброму улыбнулся, и эта улыбка, казалось, растопила немного морозный воздух вокруг, а затем он протянул ему небольшой, аккуратно сложенный платочек нежного, светло-голубого оттенка. Шинсо с легкой озадаченностью, подняв бровь, уставился на этот неожиданный предмет. — У тебя снова, к сожалению, течет кровь из носа, — мягко, без упрека, пояснил изумрудный мальчик в ответ на его недоуменный, вопросительный взгляд. Хитоши с молчаливым недоверием еще несколько секунд смотрел на протянутый ему платочек, но затем действительно почувствовал знакомое, противное ощущение — теплую, соленую струйку крови, снова медленно поползшую из ноздри. Только тогда он, почти машинально, принял платочек, и кусочек ткани оказался в его холодной ладони, а затем был прижат к распухшему, болезненному носу. — Ну что, пойдем уже? — его мягкий, немного притихший от ветра голосок раздался сбоку, совсем близко. И следом за этими словами последовало легкое, едва ощутимое прикосновение к его руке чуть ниже локтя — касание, которое вновь показалось ему немного странным, неестественно прохладным и невесомым. Шинсо, уже не в силах что-либо говорить, лишь снова коротко кивнул, делая первый, неуверенный шаг вперед, вглубь наступающих сумерек, ведомый своим необычным спутником. Элегантные, ажурные снежинки, словно крошечные ледяные балерины, продолжали свой неторопливый, завораживающий танец, спускаясь с потемневшего неба и укутывая город в безмолвное, сверкающее покрывало. Изуку, с почтительным тактом мягко поддерживая Хитоши под руку, осторожно вел его по скользким тротуарам, внимая тихим, отрывистым указаниям, куда же нужно свернуть. Их путь не был наполнен оживленной беседой; скорее, это был робкий, осторожный обмен короткими, ничего не значащими фразами и мелкими вопросами, которые в основном задавал зеленоволосый мальчик, в то время как Хитоши лишь односложно отвечал или что-то коротко пояснял, не решаясь раскрываться. Мидория, проявляя удивительную чуткость, крайне осторожно и ненавязчиво поинтересовался, как же так вышло, что Хитоши оказался в столь плачевном состоянии в этот поздний, промозглый зимний вечер. — Мои одноклассники меня, мягко говоря, недолюбливают. — Быстро, почти выпалил Шинсо, намеренно опустив и утаив самую суть, истинную причину этого всеобщего "недолюбливания". Его сердце сжалось от страха при одной лишь мысли, что этот очаровательный незнакомец может узнать о его так называемой "злодейской" причуде и, отвернувшись, причинит ему ту самую, уже знакомую боль предательства. Шинсо не хотел этого допустить; он позволил довести себя до дома лишь для того, чтобы завершить этот короткий эпизод, после чего их пути должны были безболезненно разойтись навсегда. Мидория лишь понимающе кивал в ответ на все эти короткие, малоинформативные и уклончивые ответы, не проявляя ни капли нетерпения. Однако на середине их неспешного, долгого пути он, как показалось Шинсо, внезапно погрузился в глубокие, задумчивые размышления, и его лицо на мгновение стало серьезным. Когда их путешествие по заснеженным улицам наконец подошло к концу, мальчики замерли у одного из ничем не примечательных подъездов стандартной многоэтажки. Шинсо уже собрался было быстро и незаметно скользнуть в темный проем, но Мидория, к его удивлению, не спешил отпускать его руку, и его пальцы слегка сжали его локоть. — Могу ли я проводить тебя уже непосредственно до самой квартиры? Я, конечно, не настаиваю, но вдруг тебе станет плохо уже там, внутри? — Мальчик-изумруд сделал короткую, но значимую паузу, которой, однако, не хватило Шинсо, чтобы найти подходящий ответ. — Даже если кровь из носа уже окончательно остановилась, — мягко начал он, — это, к сожалению, еще совсем не гарантирует полное и стабильное улучшение твоего общего состояния. — Добавил Мидория, и совершенно незаметно для самого Хитоши, этот очаровательный ангелок буквально напросился к нему в «гости» под благовидным предлогом оказания дальнейшей помощи. — Моя мать будет... крайне недовольна таким визитом.. — Хитоши замялся, остановившись прямо перед дверью в свою квартиру. Он говорил глухо, неуверенно, едва слышно, еще больше понизив и без того тихий голос. — И если отец дома, то тогда... Тебе действительно лучше не заходить ко мне. Я прекрасно со всем справлюсь сам, уверяю тебя. Шинсо активно, даже с некоторой долей отчаяния отговаривал нового знакомого, делал он это не ради безопасности мальчика, а исключительно для своей собственной. Он преотлично, до мелочей знал характер своей матери и мог с легкостью предсказать ее бурную, унизительную реакцию на подобные "выкидоны". Он прекрасно понимал, что та не обратит абсолютно никакого внимания на пришедшего с сыном незнакомца. Он знал, что может последовать за этим, но... — Шинсо-кун, — тихо, но очень четко начал изумруд, и его спокойный, проникновенный взгляд буквально впился в его глаза, словно пытаясь заглянуть в самую душу. — Пожалуйста, не беспокойся на этот счёт. — На лице мальчика вновь расцвела та самая, добрая и очаровательная улыбка, которая, казалось, могла растопить лед. — Меня никто не заметит. Совершенно никто. Шинсо уже собрался было начать новую тираду о том, что мальчику все же не стоит заходить с ним внутрь, но в этот момент его сердце в груди застучало с такой бешеной силой, что он буквально почувствовал его удары в висках. И вновь то самое далекое, едва уловимое чувство, прятавшееся в самой глубине его груди, засверкало, ударив своими призрачными, но яркими молниями прямо в мозг. Это чувство вновь и вновь твердило одно — верить. Сердце, подхватывая этот импульс, повторяло за ним, умоляло довериться еще раз. И Хитоши, превозмогая внутренний страх, в очередной раз доверился. Шинсо не мог не задаваться вопросом, почему же все прохожие и даже его мать, если она мельком взглянула в глазок, абсолютно не обращали на Мидорию никакого внимания, словно его тут и не было вовсе, словно он был невидимкой. Изумрудный мальчик неотступно следовал за ним по пятам, все время находясь в непосредственной близости, в его личном пространстве. Фиолетовоглазый парень пристально, с нескрываемым любопытством наблюдал за своим необычным гостем и в какой-то момент, не выдержав, задал прямой вопрос. — Почему на тебя не обращают абсолютно никакого внимания, будто тебя тут и нет вовсе? — прозвучало почти что шёпотом. Изумрудный мальчик на секунду замедлил свои движения, и из его рук чуть не выскользнула склянка с перекисью. Он незамедлительно, почти рефлекторно, ласково улыбнулся, но на сей раз улыбка была сдержанной, лишь чуть-чуть приподняв уголки его губ. Мидория тихо сказал, что это, пожалуй, можно назвать его причудой, его врожденной "скрытностью". После того самого судьбоносного дня Шинсо стал замечать мальчишку рядом с собой так часто, как не видел даже своего собственного отца. Он был рядом почти постоянно, исключая, разумеется, часы учебы. Мидория мягко, но настойчиво набивался ему в друзья, делал он это не настырно и не агрессивно. Он просто всегда вовремя оказывался рядом, чтобы подбодрить его в самые трудные и мрачные моменты. Однажды, в порыве редкой откровенности, Шинсо мельком, нечаянно обмолвился о своей собственной причуде, и, осознав это, его сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он мысленно уже готовился к граду оскорблений, к возможным ударам, к страшному, гробовому молчанию и, в конечном счете, к привычному, давящему одиночеству. Но ничего этого, к его глубочайшему изумлению, не последовало. — Не бывает злодейских причуд, Хитоши-кун, — спокойно, без тени сомнения проговорил изумрудный мальчик. — Бывают лишь злые и глубоко травмированные их обладатели. В тот самый миг Шинсо испытал настоящий, всепоглощающий шок, а следом за ним нахлынули неимоверная, щемящая грусть и давно забытая обида. Никто и никогда за всю его жизнь не говорил ему таких простых, но таких нужных, желанных и по-настоящему правильных слов. Мидория не переставал поддерживать своего друга с завидным постоянством. Он раз за разом, словно заклинание, терпеливо повторял: «Не бывает злодейских причуд, бывают злые и травмированные обладатели», — всякий раз, когда Хитоши в приступе самоуничижения заговаривал о своей «злодейской» сущности. Раз за разом он убеждал его, что Хитоши обязательно справится со всеми трудностями, что он не злодей и никогда им не был. В какой-то момент Изуку каким-то образом прознал, что Шинсо втайне лелеет мечту и метит на геройский курс в самой известной и престижной геройской школе — UA. После этого неожиданного откровения Мидория немедленно и безоговорочно утвердил себя на пост личного наставника и тренера своего друга, которому он, по его словам, был просто обязан помочь. — Хитоши-кун, в работе героем, какой бы она ни была, нельзя полагаться только на свою причуду, какой бы сильной она ни была, — наставлял он, — для этого нужна еще и хорошая физическая сила. И вот, следуя одному давнему совету, Шинсо начал выходить из дома немного раньше обычного и совершал пробежки вокруг своего района и вплоть до самой школы. Изуку высоко оценил подобный порыв друга и от всей души похвалил того, а вскоре и сам присоединился к его регулярным тренировкам. Для любого другого, более общительного человека это решение не было бы чем-то слишком значимым, но для самого Хитоши это стало глубочайшим, поистине бесценным жестом. Он наконец-то перестал чувствовать себя таким бесконечно одиноким в своем стремлении. На протяжении многих долгих месяцев Изуку почти что постоянно находился рядом, становясь его тенью и опорой. Хитоши испытывал невероятное облегчение и долгожданное спокойствие от одного лишь присутствия изумрудного мальчика. На всем их долгом и тернистом пути к вступительному экзамену Шинсо пришлось столкнуться с множеством самых разных трудностей, которые то и дело подталкивали его опустить руки и все бросить. Но Мидория всегда был рядом, он не давал мелким, сиюминутным неурядицам сбить его друга с выбранного пути. Он не ограничивался пустыми подбадриваниями; он был рядом в полном смысле этого слова: тренировался вместе с ним, преодолевал все препятствия плечом к плечу. Изуку никогда не оставлял Шинсо наедине с банальным «ты справишься», вместо этого он брал того за руку, смотря прямо в глаза, и говорил: «мы справимся с этим вместе». Все проблемы и тревоги Хитоши постепенно становились их общими проблемами, и это бремя они несли сообща. И вот сейчас, в этот волнительный день, они вместе стояли перед знаменитой, внушительной академией UA, в стенах которой должен был пройти тот самый судьбоносный вступительный экзамен, решающий их будущее. Но, к глубочайшему сожалению Хитоши, в этот самый важный и ответственный момент Изуку не сможет находиться рядом с ним в аудитории. — Хитоши-кун, ты справишься, я в тебя верю, — ободряюще сказал Изуку, и Хитоши посмотрел на него сверху вниз, ведь теперь он был чуть ниже. — Я буду рядом, просто в другом экзаменационном блоке, но мы будем в одном месте. — Сказал Изуку с неподдельной искренностью, вновь одарив его той самой, памятной улыбкой, что была подарена им при их самой первой встрече. Шинсо на мгновение стало грустно и даже чуть обидно, когда он узнал, что изумрудный мальчик собирается поступать на другой, совершенно иной курс — курс дизайна поддержки. Но та мимолётная, детская обида не была столь огромной и продолжительной, ведь он прекрасно осознавал, что не может требовать, чтобы Изуку был с ним всегда и везде. Хитоши понимал, что у изумрудного мальчика своя собственная жизнь, свои цели и что он физически не сможет быть рядом каждую секунду. Но он также ясно осознавал и то, что они не разлучаются насовсем. Они будут учиться в одной академии, Изуку сможет навещать его, они по-прежнему будут вместе возвращаться домой. По крайней мере, все это должно было случиться, если он, Хитоши, сумеет поступить. В же способностях Изуку он не сомневался ни на секунду. Первый этап экзамена, письменный, не доставил Хитоши относительно сильных проблем, хотя и заставил как следует напрячь извилины. Многие задания были стандартной проверкой школьных знаний, таких как математика, японский язык и другие общеобразовательные предметы. Однако задания, расположенные в самом конце, заставили его крепко задуматься и даже немного понервничать. Они состояли из развернутых, философских вопросов о самой сути героизма, вроде «Кто такой истинный герой и что он из себя представляет?». Второй, практический экзамен, оказался в разы сложнее и суровее. Те изнурительные тренировки с Изуку на протяжении двух лет дали ему какую-никакую, но все же физическую силу и выносливость, однако против огромных, металлических роботов ее все равно катастрофически не хватало. К тому же, другие, более напористые и уверенные в себе участники экзамена безжалостно и быстро отнимали у него уже почти поверженных роботов, из-за чего он в пустую тратил свои и без того ограниченные силы. Когда голос экзаменатора огласил, что до конца экзамена остались считанные минуты, Хитоши показалось, что его мечте о поступлении пришел конец. Но он не собирался сдаваться так легко и рано, ведь где-то там, в него верил Изуку. Шинсо из последних сил побежал к оставшимся роботам, пытаясь урвать хоть какие-то заветные баллы, но в этот самый момент земля содрогнулась. На поле боя появился тот самый, легендарный нулевой робот, огромный и разрушительный. Хитоши, как и большинство других абитуриентов, хотел было пуститься в бегство, но мельком он заметил что-то, а точнее, кого-то, под грудами обломков неподалеку от приближающегося монстра. — Помогите, кто-нибудь! — раздался девичий, полный отчаяния вскрик, и этот крик без лишних раздумий заставил Хитоши броситься на помощь. Он бежал изо всех сил, стараясь при этом сохранить хоть немного сил для предстоящего усилия. — До конца экзамена осталось десять секунд! — прогремел голос из динамиков. Шинсо изо всех сил подхватил край тяжеленного, обвалившегося куска бетона. — Я постараюсь приподнять его, а ты постарайся поскорее вытащить свою ногу! — Девять! — отсчитал голос, и время сжалось до предела. Хитоши напряг все мышцы, рывком поднимая невыносимо тяжелый бетонный кусок. Он не отпускал груз, чувствуя, как дрожат его руки от перенапряжения. — Восемь! Нулевой робот приближался, грохот его шагов сотрясал землю, наполняя воздух угрозой. Пыль и мелкие осколки сыпались с обломков, попадая в глаза и дыхательные пути. — Семь, шесть... — слова экзаменатора звучали как приговор, эхом разносясь по полю боя. Собрав последние силы, Шинсо судорожно рванул на себя, приподнимая плиту еще на несколько сантиметров. Девушка, стиснув зубы от боли, резко выдернула из-под завала свою ногу и откатилась в сторону. — Пять, четыре... Он бросил бетонный осколок, едва успевая отпрыгнуть назад сам. Сердце бешено колотилось, в висках пульсировала кровь, а в легких не хватало воздуха. — Три... Они оба, тяжело дыша, смотрели на приближающегося гиганта, застыв в немом ужасе. Хитоши инстинктивно прикрыл собой девушку, унося ее подальше и готовясь к худшему. — Два... —Один! Резкий, оглушительный звук сирены возвестил об окончании экзамена. Нулевой робот замер в нескольких метрах от них, его двигатели начали затихать. Тишина, наступившая после грохота, была оглушающей. Хитоши медленно выпрямился, чувствуя, как дрожь пробирается по всему телу — смесь адреналина, истощения и запоздалого страха. Эмоции зашкаливали, переполняя его, лились через край. Он стоял, тяжело дыша, и не мог поверить, что все кончено. Мысли путались, в голове проносились обрывки воспоминаний о только что пережитом хаосе. Хитоши не знал, как проходит экзамен у Изуку в это же самое время, но он от всей души надеялся, что там все намного спокойнее, чем на этом полигоне. Он уже точно знал, что не сможет уснуть в эту ночь — слишком много впечатлений и пережитий выплеснулось наружу. Прошла неделя. Каждый день тянулся мучительно долго, наполненный томительным ожиданием и тревожными мыслями. Хитоши постоянно проверял почту и вот, наконец, долгожданное письмо с результатами вступительного экзамена прибыло. Сердце фиолетовоглазого юноши трепетало в груди, как пойманная птица, а его глаза беспокойно бегали по бумаге, когда он увидел заветные строки о том, что он, хоть и с огромным трудом, но зачислен на геройский курс. Как выяснилось, решающую роль сыграли так называемые спасательные баллы, начисленные за помощь другой участнице. Изуку, стоявший рядом, был несомненно искренне рад за своего друга, его лицо озарила такая яркая улыбка, что, казалось, она могла бы осветить всю комнату. Он тепло обнял Хитоши, но его объятия, как и всегда, были странно колющими, а прикосновения — неестественно прохладными, будто обнимал его не живой человек, а лишь его подобие. Словно через одно мгновение, промелькнувшее как один миг, Хитоши уже стоял перед величественными дверьми главного входа в престижную академию, и снова рядом был Изуку. Изумрудный мальчик молча провожал его до самой двери класса 1А, хотя тому предстояло идти в совершенно другом направлении. На тихий, недоуменный вопрос Хитоши он ответил лишь своей мягкой, доброй и немного загадочной улыбкой, не дав никаких объяснений. Широкие, светлые коридоры огромной академии, по которым он теперь шагал уже в качестве студента, ощущались совершенно по-другому, особенно когда он проходил по ним рядом с изумрудным мальчиком. Весь проход был заполнен шумными, оживленными студентами, повсюду слышались смех, разговоры, звуки шагов. И Хитоши вдруг стало невыносимо страшно, его грудь сдавила тяжелая, привычная мысль о том, что его, "злодея", здесь никогда не примут по-настоящему и в конце концов вышвырнут из геройского общества с позором. Знакомое, слегка колющее прикосновение к его плечу мягко вернуло его из пучины тревожных мыслей в реальность. Изуку стоял прямо перед ним, его сверкающие, как отполированные хризолиты, глаза пристально смотрели в его, пытаясь дотянуться до самой души. — Все будет в полном порядке, не волнуйся. Никто здесь не причинит тебе вреда и не посмеет обидеть, Хитоши-кун. Я абсолютно уверен в этом и точно знаю, — произнес он своим ангельским, успокаивающим голосом, который вновь, как по волшебству, вернул его дыханию спокойный ритм, а сердцу — размеренный стук, прогнав прочь давящую, знакомую тревогу. Казалось, этот день должен был стать главной, определяющей переменной в его жизни, точкой отсчета нового этапа. Его новые одноклассники, к его глубочайшему удивлению, достаточно спокойно восприняли информацию о его причуде, не смотрели на него косо, с подозрением, и уж тем более не пытались причинить никакого физического вреда. Их классным руководителем, ошеломившим всех, оказался сам подпольный герой Сотриголова. Тот самый Сотриголова, на которого он так отчаянно пытался равняться все эти годы. На кого он так хотел быть хоть немного похожим. Его кумир, его любимый герой, находился с ним в одном помещении и собирался провести с ними, его классом, целых три долгих и, несомненно, насыщенных года. Хитоши мысленно уже ожидал, что это будут три лучших, самых счастливых года в его жизни, наполненные ростом и становлением. Но, как показало время, он жестоко ошибался в своих наивных ожиданиях. Уже на третий день обучения их весь класс отправили в USJ на специальные спасательные тренировки. И именно во время этого, казалось бы, рядового урока, на класс внезапно и вероломно напали злодеи. Не те, что были актерами для учебных миссий, а самые что ни на есть настоящие, опасные преступники. Они нескончаемым потоком выходили из огромного, пульсирующего фиолетового портала, словно сама тьма порождала их. Их предводитель, человек с отвратительными руками по всему телу, представился как Шигараки. Следом за этим ужасом, едва оправившись, школа провела спортивный фестиваль, который на короткое время разрядил невероятно тревожную обстановку и поднял боевой дух студентов. Но, увы, не долго музыка играла. На первой же настоящей стажировке студентов произошло новое, еще более масштабное и жестокое нападение Лиги Злодеев, на этот раз на весь город Хосу. Городские улицы быстро заполонили чудовищные Ному. Эти гибриды, эти живые пробирки для причуд, без разбора громили все вокруг, нанося сокрушительные удары как по ничего не подозревающим гражданским, так и по героям, пытавшимся остановить этот хаос. Хитоши наравне с другими был вынужден участвовать в той кровавой бойне с Ному, и это зрелище навсегда отпечаталось в его памяти. В тот же самый день, параллельно с нападением Ному, произошла ожесточенная, изматывающая драка его одноклассников со Стейном, в результате которой многие из них серьезно пострадали. Хитоши, к своему глубокому сожалению, не успел помочь им, появившись на месте боя лишь в самом его конце. Не шибко долго студенты и герои оправлялись от последствий этого чудовищного нападения, но относительное, шаткое спокойствие все же постепенно вернулось в их жизнь. Обучение продолжилось в обычном режиме, новых нападений какое-то время не случалось. Начинало казаться, что Лига Злодеев наконец-то затихла, зализывая раны и не задумывая ничего нового на ближайшее будущее. Но, увы, не долго птички пели свои беззаботные песни. Первая четверть учебного года завершилась, итоговый экзамен прошел в относительно спокойной обстановке, а сразу после него весь их класс отправился в специальный тренировочный лагерь, расположенный вдали от города. И в один из таких, казалось бы, умиротворённых вечеров, когда его класс и параллельный 1Б класс беззаботно развлекались и общались, от одной из Диких Кошечек пришло срочное и тревожное оповещение о внезапном нападении злодеев. Лес вокруг почти мгновенно озарился зловещим, холодным синим пламенем, вырывающимся из ниоткуда. Их стремительно окружили многочисленные, хорошо вооруженные злодеи. Герои-преподаватели физически не успевали спасать всех студентов одновременно. Его одноклассники, и он сам, были вынуждены отчаянно сражаться со злодеями, применяя на практике все полученные навыки. Студентов одного за другим выносили из горящего леса без сознания, а некоторых и с серьезными травмами. Паника, настоящая, всепоглощающая, охватила многих, сковывая волю. В итоге, двое его одноклассников были похищены злодеями и уведены в неизвестном направлении. Первое серьезное событие ударило по нему сокрушительным кулаком, следующее, более масштабное, ударило уже тяжеленной кувалдой, а это последнее, с похищением друзей, выстрелило в самое сердце из мощного пистолета, оставив после себя кровоточащую рану. За все это, относительно недолгое, но невероятно насыщенное событиями время, Хитоши испытал поистине огромное, давящее количество стресса, душевной боли и животного страха. И что было самым тяжелым — во все эти переломные, самые страшные события Изуку не было рядом с ним физически, он появлялся только после того, как основная буря уже утихала. Это постоянное, выматывающее ожидание и последующее осознание его отсутствия в ключевые моменты медленно, но верно разбивало Шинсо изнутри, подтачивая его силы. Изумрудный мальчик, кажется, хорошо замечал это его состояние, он каждый раз искренне извинялся за то, что не мог быть рядом в нужный момент. Но Хитоши никогда не винил его в этом, он все прекрасно понимал и принимал. Он понимал, что Изуку, физически не мог помочь ему в тот или иной момент. Он никогда не спрашивал его, почему тот не мог помочь, когда его мать в очередной раз срывала на нем свою злость и ругалась до хрипоты из-за абсолютных пустяков. Он не спрашивал, когда следом за ее истерикой на него опускался тяжелый, увесистый кулак отца, не знающий пощады. Он не спрашивал, потому что собственными глазами видел его искренние, отчаянные попытки так или иначе остановить все это, вмешаться и защитить его. И он не спрашивал прежде всего потому, что где-то в глубине души четко осознавал — он должен был научиться справляться с этим сам, должен был помочь в первую очередь себе. Он ловко, почти на автомате, уклонился от летящего в его сторону острого ножа, вылетая на темную, холодную лестничную площадку из собственной квартиры под оглушительный, истеричный крик матери, доносившийся из прихожей. — И не возвращайся больше, слышишь! Я больше не намерена терпеть твои бесконечные ошибки, ты, злодейский подонок! Хитоши отчаянно хотелось расплакаться, но он из последних сил сдерживал подступающие слезы, не желая показывать свою слабину, свою уязвимость перед стоящим рядом изумрудным мальчиком. Тот в это время тихо, но быстро тараторил что-то, полное искреннего сочувствия и поддержки. Его глаза в этот момент были как никогда добры, мягки и обращены к Хитоши со всей возможной заботой, какая только могла в них поместиться. Изумрудный мальчик нежно держал его дрожащие ладони в своих, и их прикосновение, как всегда, было немного колющим, привычно неестественным и на удивление всегда прохладным. Внезапно, ни с того ни с сего, Изуку отпустил руки Хитоши и легко отбежал от него на несколько шагов вперед, по направлению к проезжей части. При этом он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован исключительно к лицу Хитоши, словно он пытался что-то прочесть в его глазах. Шинсо на секунду застыл на месте, словно овощ, не в силах понять его действий, и просто наблюдал за Мидорией, приближающимся к краю тротуара. Но он моментально ожил, придя в ужас, когда краем глаза заметил мчащийся на большой скорости автомобиль, который явно не собирался сбрасывать скорость. — Изуку! — вскрикнул он в полном ужасе, и этот крик сорвался с его губ в самые последние секунды. Но изумрудный мальчик стоял на своем месте абсолютно невредимый, живой и даже не пошелохнулся. Большой, темный автомобиль на полной скорости... проехал сквозь него. Буквально сквозь его тело, не причинив ни малейшего вреда. Изуку в этот момент смотрел на Хитоши с легкой, едва заметной озадаченностью, как будто не понимая причины его паники. — Изуку! — Хитоши уже почти не помня себя от шока, подбежал вплотную к изумрудному мальчику, все еще не веря своим глазам. Автомобиль проехал сквозь него. Автомобиль проехал сквозь него! Это не галлюцинация, он видел это совершенно четко. Сквозь. — "Это... это его причуда? Что ли?" — пронеслось в его паникеющем сознании. Его широко раскрытые фиолетовые глаза в ужасе скользили по совершенно целому, невредимому телу его друга, пытаясь найти хоть какие-то повреждения. — Это твоя причуда, да? — затараторил он, и в его голосе явственно слышалась нарастающая, неподдельная тревога. — Но ты же никогда не говорил, что она... такого типа. — Оу, прости, — тихо, почти шепотом произнес Изуку, и его лицо вдруг стало серьезным. — Что? — не понял Хитоши. — Прости меня... пожалуйста, — сказал изумрудный мальчик, и его светящиеся, как драгоценные хризолиты, глаза были печально устремлены прямо в его глаза, словно пытаясь передать какую-то важную, последнюю мысль. — Я очень старался помочь тебе, Хитоши-кун. Искренне старался. — И в этот самый момент мальчик-изумруд начал медленно, прямо на его глазах, рассеиваться, словно туман на утреннем солнце. — Что с тобой происходит? — уже почти шепотом, полным страха и неподдельной тревоги, прошептал Хитоши, инстинктивно делая медленный, неуверенный шаг по направлению к исчезающему другу. — Я абсолютно уверен, что у тебя все обязательно получится в жизни, — прозвучал в ответ тихий, но твердый голос. — О чем ты вообще говоришь? Мне что, все это лишь кажется? — пытался найти логическое объяснение Хитоши, все еще не желая верить в происходящее. — Я так не думаю, — Изуку сделал небольшую, но очень значимую паузу, его взгляд стал каким-то пронзительным. — И не думаю, что после... полного осознания произошедшего, ты сможешь когда-либо нормально, по-прежнему воспринимать меня. — Изуку, да что ты такое несешь? Почему ты... рассыпаешься?! — голос Хитоши дрогнул, в нем послышались отчаянные нотки. — У тебя все обязательно получится, — прозвучал последний, обрывающийся шепот. Изумрудный мальчик, его единственный настоящий друг, окончательно рассеялся в воздухе, словно его и не было никогда. Его темные, вьющиеся волосы, всегда так игриво отливавшие зелёным на солнце. Его милые, россыпью лежащие на щеках рыжие веснушки. Его бездонные, изящные изумрудные глаза, хранившие столько доброты. Его очаровательная, обезоруживающая улыбка и милые ямочки на щеках. Все исчезло. Хитоши впервые за долгое время почувствовал себя полностью и бесповоротно отчаявшимся. Единственный человек, который его по-настоящему поддерживал, помогал, спасал от самого себя, просто исчез. Рассыпался на его глазах в прах, не оставив и следа. Как это вообще случилось? Почему? Из-за этого дурацкого автомобиля? Неужели это была его причуда? — Может, он... он был просто галлюцинацией? Моим воображаемым другом, которого на самом деле никогда не существовало? — Хитоши сначала вскипел от негодования при этой мысли, а после замер, ощущая леденящий душу холод. — Всего лишь галлюцинацией.. — прошептал он и бессильно опустился на холодный, грязный асфальт, прямо около того самого злополучного пешеходного перехода, где несколько минут назад рассыпался его изумруд. — Я что, уже окончательно сумасшедший? — он нервно, почти истерично рассмеялся, уставившись пустым взглядом в никуда. — Меня все это время спасала... галлюцинация? Продукт моего же больного воображения? — Хитоши весь задрожал, и слезы, которые копились в нем такое долгое, невыносимо долгое время, наконец вырвались наружу, сметая все преграды. Они текли по его грязным щекам ручьями, сопровождаемые беззвучными, но от этого еще более горькими рыданиями. Город медленно, но верно накрыло темное, непроглядное ночное небо, на котором не было видно ни единой сверкающей звездочки, которые всегда так напоминали ему знакомые, милые веснушки на лице Изуку. Хитоши просидел на одном и том же месте, не двигаясь, несколько долгих, мучительных часов, и за все это время никто из прохожих не подошёл к нему, никто не поинтересовался, что же у него случилось, не предложил помощь. — Эй, парень? Ты в порядке? — вдруг раздался низкий, немного хриплый, но до боли знакомый мужской голос совсем неподалеку. Шинсо поначалу проигнорировал оклик, слишком глубоко уйдя в себя, но после его повторения машинально обернулся на звук. Сзади него, в тени, стоял знакомый силуэт в таких же знакомых, потертых черных одеяниях и длинном, сером шарфе. — Это вы... Сотриголова? — неуверенно прошептал он, всматриваясь в темноту. — Шинсо? — в голосе героя явственно прозвучало удивление, когда он узнал своего ученика. — Что ты здесь делаешь? Подпольный герой, не проявляя резких движений, осторожно сделал шаг ближе. Он не спешил, не давил, прекрасно понимая, что может спровоцировать неадекватную реакцию у явно рыдающего и находящегося в стрессе подростка. Он не был уверен, что сможет сразу помочь ученику, но он обязан был попытаться. Губы Хитоши плотно сомкнулись в тонкую, упрямую линию. Недавно закончившиеся слезы вновь, с новой силой, подступили к его глазам, а противный, тяжелый комок в горле стал еще больше и невыносимее. Шинсо инстинктивно свернулся в плотную, защитную позу, как еж. Его голые, зябнущие колени уткнулись в лицо, скрывая от мира его раскрасневшееся, мокрое от слез лицо с блестящими, солеными дорожками. Ещё немного, и новые слезы, еще более горькие, вновь прорвались наружу, вырываясь с тихими всхлипами. Ему отчаянно хотелось, чтобы его Изуку сейчас вернулся, чтобы выслушал его, как всегда, поддержал, чтобы снова сказал свои коронные слова, что они вдвоем обязательно со всем справятся, что все будет в полном порядке. Хитоши тихо, почти беззвучно твердил это снова и снова, проглатывая слова и горько всхлипывая, его охрипший голос прерывался. Он вдруг почувствовал, как на его спину легла тяжелая, но в то же время удивительно аккуратная рука. Это прикосновение было таким незнакомым, теплым, живым — не колющим, не неестественным и не прохладным, как у Изуку, а совсем другим, непривычным, но от этого не менее поддерживающим. — Почему ты так хочешь, чтобы он вернулся? — мягко, не давя, задавал вопросы Айзава, старательно вылавливая обрывки слов и имен из непрерывного, сбивчивого потока бубнежа Шинсо. — И куда именно он ушел? — Сотриголова терпеливо пытался прояснить для себя всю ситуацию, понять суть произошедшего через рыдающего, почти невменяемого подростка. Герой подполья, надо признать, никогда не красовался особым умением успокаивать людей, а уж тем более рыдающих подростков. Он старался изо всех своих, не самых великих сил: просто гладил его по спине, пытался подбирать хоть какие-то, самые простые успокаивающие слова, но все это, как ему казалось, не особо помогало. От полной, отчаянной безысходности и желания хоть как-то помочь, он осторожно, чтобы не спугнуть, приблизился и очень бережно, почти невесомо, заключил Шинсо в свои неуклюжие, но искренние объятия. И это простое, человеческое действие стало тем самым спусковым крючком, который обрушил всю оставшуюся защиту. Мгновение спустя Хитоши прижался к своему сенсею как к последнему спасательному кругу в бушующем океане отчаяния, вцепившись пальцами в грубую ткань на его спине, словно боясь, что его сейчас оттолкнут. Теперь ему было уже совершенно неважно, кто именно выслушает его исповедь, — ему это было нужно, как глоток воздуха. И он рассказал. Рассказал все, что накопилось: про сияющего изумрудного мальчика, про его очаровательную, добрую улыбку и сверкающие, как самые дорогие хризолиты, глаза, про их самую первую и самую последнюю встречу. Он рыдал еще сильнее, когда добирался до момента, где описывал, как видел испарение, исчезновение своего изумруда, он говорил, что больше не знает, что ему теперь делать, как жить дальше. Потом, почти без пауз, он вывалил наружу все свои накопленные, годами копившиеся проблемы с родителями, их жестокость и равнодушие, а следом, как финальный аккорд, обрушил на учителя новую, свежую проблему — полное отсутствие крыши над головой и каких-либо перспектив. Айзава молча, не перебивая, выслушивал всю эту сбивчивую, полную боли исповедь. Он не упустил ни единого, даже самого, казалось бы, незначительного слова, сказанного его учеником сквозь рыдания. И, кажется, он за долю секунды, не раздумывая, принял свое твердое, непоколебимое решение. С того самого момента, с их последней встречи с Изуку, Хитоши начал медленно, но верно меняться. Сотриголова немедленно принялся заниматься всеми необходимыми юридическими документами и вопросом об аресте старших Шинсо за систематическое домашнее насилие. Также он, не теряя времени, использовал свою геройскую лицензию для оформления срочного, временного опекунства. И уже спустя примерно месяц все формальности были улажены, и Айзава стал полноправным, официальным опекуном Хитоши, взяв на себя полную ответственность за его дальнейшую судьбу и, что не менее важно, за его психологическое здоровье. Свой самый первый, пробный визит к психотеропевту Хитоши, по рекомендации сенсея, нанес к Гончему псу — штатному психотерапевту, работавшему прямо в академии. Но, следуя дальнейшим, более конкретным рекомендациям про-героя, второй и все последующие визиты он уже совершал к стороннему, но официальному и дипломированному специалисту. Доктор Макото Фатсубаши, человек с мягкими манерами и доброжелательным взглядом, с первого же приема почему-то приглянулся Хитоши, и подросток, уже не по принуждению, продолжил посещать его сеансы (конечно, не только из-за приятной внешности специалиста). Спустя несколько месяцев упорной, совместной работы внутреннее состояние Шинсо стало понемногу, постепенно улучшаться. Конечно, все его многочисленные проблемы не исчезли в одночасье и не могли исчезнуть так быстро, но самый главный, самый важный прогресс в их проработке, несомненно, уже имелся. Глубокие, старые психологические травмы, доставшиеся ему от родителей и старых, жестоких одноклассников, шаг за шагом, медленно, но верно прорабатывались и потихоньку начинали затягиваться, а проблем с галлюцинациями больше не представлялось.