Свинцовый груз

Утро в Депо не наступало. Просто тьма за окнами сменилась цветом грязной половой тряпки. Серый, мертвенный свет сочился сквозь дыры в крыше, высвечивая кружащуюся в воздухе пыль – сухую взвесь человеческой кожи, пепла и старого бетона. Коля не спал. Он просидел остаток ночи, прижавшись спиной к холодному боку ржавого локомотива, обхватив колени руками. Его яркие синие штаны с белыми полосками теперь были покрыты серым налетом пыли, а на колене появилось масляное пятно. Он дрожал – не столько от холода, сколько от отходняка после вчерашнего ужаса. Вокруг просыпалась братва. Звуки были отвратительными: хриплый кашель курильщиков, выплевывающих легкие, звон пустых бутылок, матерная ругань тех, кто не нашел опохмел. Зона просыпалась с похмелья, злая и голодная. Коля искал глазами Его. Угол, где вчера сидел Пахан, опустел. Там осталась только примятая куча ветоши и несколько окурков. Паника ударила в солнечное сплетение ледяным кулаком. Если Кайса нет – значит, щит исчез. Значит, Зуб или кто-то другой может подойти прямо сейчас. Коля вскочил, путаясь в ногах. Он огляделся, вращая головой как испуганный сурикат. Вон он. Фигура в грязном оливковом плаще двигалась к выходу, к ржавым воротам, ведущим во внутренний двор, к умывальникам. Кайс шел тяжело, уверенно, не оглядываясь. Люди расступались перед ним, как вода перед ледоколом. Коля двинулся следом. Инстинктивно. Как привязанный. Он держал дистанцию – пять-шесть метров, боясь приблизиться, но еще больше боясь отстать. На улице было сыро. Туман лежал на земле плотным молоком, пахнущим озоном и мокрой псиной. У желоба с водой, куда текла ржавая струя из трубы, стояла очередь. Но Кайса пропустили без звука. Он стянул балаклаву, повесил её на гвоздь, торчащий из стены. Обнажил торс. Коля замер за углом кирпичной кладки, наблюдая. Тело Кайса было картой войны. Широкая спина, пересеченная белесым, бугристым шрамом от лопатки до поясницы. На правом плече – синяя, расплывшаяся тюремная наколка, смысл которой Коля не понимал, но от которой веяло чем-то казенным и страшным. Мышцы перекатывались под кожей жесткими узлами. Кайс фыркал, плеская ледяную воду на лицо и шею. Он мылся агрессивно, словно хотел содрать с себя кожу. Потом вытерся какой-то серой тряпкой, натянул свитер, броник, плащ. И замер. Он не обернулся. Просто застыл на секунду, поводя плечами, словно почувствовал на спине чужой взгляд. Коля вжался в кирпич, перестав дышать. Кайс сплюнул и пошел дальше. К местной "столовой" – пристройке, где кормили баландой. Коля выдохнул и пошел следом. Тенью. Внутри столовой воняло вареной капустой и пригоревшим жиром. Длинные столы, покрытые липкой клеенкой, были заняты угрюмыми людьми, стучащими ложками. Кайс взял свою пайку – миску с чем-то серым и кусок хлеба – и сел за отдельный стол в углу. Это было его место. Никто не смел подсаживаться. Вокруг него была зона отчуждения радиусом в два метра. Коля вошел в помещение, стараясь не шуршать своей синтетикой. Желудок свело голодной судорогой – он не ел со вчерашнего обеда. Но денег на еду не было, а пайку "молодым" выдавали только вечером. Он увидел свободный стол. Ближайший к столу Кайса. Но пустой. Коля проскользнул туда и сел на край скамьи. Он сложил руки на коленях, стараясь смотреть в стену, но его взгляд то и дело скашивался в угол. Кайс ел. Медленно, методично. Он держал ложку в кулаке, как лопату. Его челюсти двигались с размеренным ритмом. В какой-то момент он замер. Медленно положил хлеб на стол. И повернул голову. Глаза встретились. Коля попытался улыбнуться – жалко, заискивающе, одними губами. На его щеках снова вспыхнул предательский румянец, превращая лицо в красную лампу. – Ты долго будешь мне в затылок дышать? – голос Кайса прозвучал тихо, но в гуле столовой он был отчетливым, как выстрел с глушителем. Коля вздрогнул, дернувшись всем телом. – Я... я просто сижу, Пахан. Места больше нет. Кайс обвел взглядом полупустой зал. Свободных мест было полно. – Врешь, – констатировал он без эмоций. – Ты меня пасешь. Он развернулся всем корпусом. Его лицо, покрытое жесткой щетиной, выражало крайнюю степень брезгливости. Так смотрят на грязь, прилипшую к подошве. – Слушай сюда, Моська. Я не нанимался к тебе в няньки. Я не твой папа, не твоя мама и не твой ангел-хранитель. Я вчера Зуба отогнал, потому что спать хотел. А не потому что мне твоя рожа понравилась. Усек? – Усек, – прошептал Коля, теребя "собачку" молнии на своей олимпийке. – Но... они смотрят, Кайс. Кайс проследил за коротким, испуганным взглядом парня. У раздачи стоял Зуб с парой дружков. Они не ели. Они смотрели. Зуб ковырял в зубах спичкой, и, поймав взгляд Кайса, криво усмехнулся, но тут же отвернулся, делая вид, что занят разговором. – Это твои проблемы, – отрезал Кайс. Он снова взялся за ложку. – В Зоне каждый сам за себя. Хочешь жить – отращивай зубы. Не умеешь – сдохнешь. Или станешь Катькой. Мне плевать. Он вернулся к еде, возводя между собой и миром невидимую стену. Коля сидел, опустив голову. Слова "мне плевать" ударили больнее, чем вчерашний щипок Зуба. Он чувствовал себя маленьким, жалким и бесконечно одиноким в этом огромном, воняющем капустой мире. Но он не ушел. Он остался сидеть за соседним столом. Потому что даже равнодушная спина Кайса была безопаснее, чем улыбка Зуба. Кайс доел, вытер рот рукавом плаща. Достал сигареты, закурил прямо здесь, нарушая все правила (хотя кто ему укажет?). Выпустил струю дыма в потолок. Он знал, что пацан не ушел. Он чувствовал этот взгляд – липкий, молящий, щенячий. Это бесило. Это раздражало, как зуд под бронежилетом. Но, вставая из-за стола и проходя мимо сжавшегося в комок Коли, он почему-то не дал ему пинка, который тот, наверное, заслуживал. – Под ногами не путайся, – бросил Кайс сквозь зубы, не останавливаясь. Коля поднял голову. В его голубых глазах на секунду мелькнула надежда – робкая, идиотская надежда. – Я тихо, Кайс. Я как мышь. Пахан вышел из столовой, хлопнув дверью. Коля подождал три секунды – ровно столько, чтобы не выглядеть совсем уж приклеенным, – и шмыгнул следом. Тень заняла свое место.