Свинцовый груз

К вечеру сырость в Депо стала невыносимой. Она пропитывала одежду, делая ткань тяжелой и холодной, липла к коже, забивалась в легкие. Кайс сидел в своем углу, отгородившись от остального мира стеной из ящиков. Единственным источником света была тусклая переносная лампа, бросавшая резкие, дрожащие тени на бетонный пол. Перед Паханом лежала гора железа и брезента: закопченные до черноты котелки, пустые магазины, скрипящие от песка, и чьи-то старые берцы, покрытые коркой рыжей глины. Сам он был занят "Винторезом". Его руки, черные от масла, двигались с ленивой уверенностью хирурга, разбирающего сложный механизм. Он не слышал шагов. Шум дождя за крышей глушил всё. Но он почувствовал движение воздуха рядом. Знакомый шорох дешевой синтетики. – Ну чё встал? – Кайс не поднял головы, продолжая протирать затвор ветошью. Коля топтался на границе светового пятна. Он больше не пытался спрятаться. Наоборот, он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на кучу грязного снаряжения с каким-то странным, жадным интересом. – Помочь, Пахан? – спросил он. Голос звучал робко, но в нем звенела надежда. – Я вижу, ты не справляешься... ну, в смысле, много всего. Кайс медленно поднял взгляд. В прищуренных глазах плескалась усталость. – "Не справляешься"? – переспросил он ядовито. – А ты у нас, значит, мастер на все руки? Или только на гитаре бренчать горазд? – Я умею, – Коля шмыгнул носом. – Я дома всегда помогал. Посуду мыл, полы драил. Мама говорила, у меня... ну, аккуратно выходит. Кайс хмыкнул. Слово "мама" здесь, среди ржавчины и мазута, звучало как плохая шутка. Он пнул носком ботинка ближайший котелок. Тот глухо звякнул, перекатываясь по полу. – Посуду, говоришь? Это тебе не тефлон, маэстро. И "Фейри" тут нет. Тут песок и мат. Он кинул в сторону парня кусок грубой металлической мочалки. – Вон котелки. В саже и жире. Если через полчаса не заблестят – будешь вылизывать языком. Справишься – дам жрать. Нет – валишь к параше. Коля не стал спорить. Он кивнул и тут же, без лишних раздумий, упал на колени прямо в грязь, забыв про чистоту своих штанов. Стянул перчатки, обнажив мягкие, розовые ладони, и схватил грязный алюминий. В углу повисла тишина, нарушаемая только скрежетом металла и сопением. Кайс вернулся к винтовке, но краем глаза следил. Пацан работал с каким-то маниакальным усердием. Он тер въевшуюся сажу, сдирая кожу на костяшках, ломал ногти, но не останавливался. На его лбу выступила испарина, по виску скатилась капля пота, оставляя грязную дорожку на щеке. Он не просто чистил посуду. Он отрабатывал право занимать место в этом углу. Право сидеть рядом с хищником и не быть съеденным. – Сильнее нажимай, – бросил Кайс, не оборачиваясь. – Сажа тут злая, радиоактивная. Она ласку не любит. Коля налег на котелок всем весом. Его нелепая куртка скрипела, разгрузка сползла набок, мешая двигаться, но он лишь упрямо поправлял её плечом. – А ты, Кайс? – вдруг спросил он, сдувая пыль с очищенного бока посудины. – Ты давно здесь? – Вечность, – буркнул Пахан, щелкнув предохранителем. – И еще столько же просижу. Тебе-то чё? – Да так... – Коля поднял голову. Лицо у него было перемазано сажей, как у шахтера, но голубые глаза сияли. – Я вот думаю... Если мы заработаем... Ну, когда-нибудь. Я маме куртку куплю. Кожаную. Настоящую. Она мечтала. Кайс замер. Он посмотрел на дешевый дерматин на плечах парня, который уже начал шелушиться. Посмотрел на его сбитые в кровь пальцы, сжимающие грязный котелок. Этот идиот строил планы. В месте, где горизонт планирования заканчивался следующим вздохом. – Мечтала, говоришь? – Кайс отложил винтовку. – Лучше броник ей купи. Полезнее будет. Он потянулся к пачке сигарет. Вытряхнул одну, прикурил, глубоко затягиваясь. Дым заполнил легкие, немного притупляя раздражение. Он взял пачку и небрежно кинул её Коле. – Кури. Перекур. А то дыру в дне протрешь своим энтузиазмом. Коля поймал пачку грязными, черными руками. На его лице расцвела такая улыбка, словно ему вручили орден. – Спасибо, Пахан! Кайс отвернулся, натягивая балаклаву на нос. Ему вдруг стало тошно. От этой улыбки, от этой щенячьей преданности, от того, что пацан радуется табаку и правде драить чужие котелки. – В моем рюкзаке банка тушенки, – буркнул он глухо, глядя в темноту ангара. – Возьми. Заслужил. Коля замер с сигаретой в зубах, не веря своим ушам. Кайс не видел этого, но знал: "тень" теперь пришита к нему намертво.