Свинцовый груз

На шестой день изоляции Егор поймал себя на том, что разговаривает с краном. Он стоял перед раковиной, глядя, как капля воды набухает на носике смесителя, дрожит, наливаясь тяжестью, и срывается вниз. – Давай, – шептал он. – Падай. Кап. Звук удара капли о фаянс был событием. Единственным событием за последние четыре часа. Его мозг, лишенный внешних стимулов, начал поедать сам себя. В первые дни он ненавидел Бориса. Он строил планы побега, он представлял, как выколет тюремщику глаз вилкой (которую ему не давали). Но теперь ненависть выцвела. Она требовала энергии, а энергии не было. Осталась вязкая, серая апатия. Егор начал сомневаться в собственной памяти. Действительно ли бандиты держали его в яме? Да. Действительно ли Борис спас его оттуда? Технически – да. Может, он правда болен? Может, эта дрожь в руках и звон в ушах – это не от страха, а от того, что Зона отравила его, и теперь здесь, в чистоте, организм пытается очиститься? Щелчок замка заставил его вздрогнуть. Не от испуга – от надежды. Дверь открылась. Борис. Он вошел, как всегда, безупречный, спокойный, пахнущий чем-то неуловимо свежим – то ли улицей, то ли дорогим лосьоном. В этот раз он не принес еду. Он просто вошел и сел на стул. Егор остался стоять у раковины, прижимаясь поясницей к холодному фаянсу. Он чувствовал себя школьником, которого вызвали к директору. – Ты бледен, Свидетель, – заметил Борис. Его голос был ровным, лишенным угрозы. – Плохо спишь? – Я... я не знаю, день сейчас или ночь, – признался Егор. Голос хрипел от неиспользования. – Эта лампа... она всегда горит. – Свет лечит, – мягко возразил Борис. – Тьма скрывает пороки. Свет их выжигает. Тебе неуютно на свету, потому что внутри тебя все еще много теней. Егор промолчал. Ему хотелось возразить, закричать, что это пытка, но слова застряли в горле. А вдруг он прав? Вдруг это нормально, а ненормален сам Егор? – Мне нужна твоя помощь, – неожиданно сказал Борис. Егор поднял глаза. – Помощь? – Мои люди – воины. Они умеют держать строй и читать молитвы. Но они разучились думать. Их почерк похож на царапины курицы, а в отчетах – хаос. Мне нужен порядок. Ты ведь учился на архитектора? – Откуда вы... ах, да. Я говорил. – Ты говорил, что любишь чертить. Что тебе нравится структура. Борис встал и открыл дверь нараспашку. – Идем. Путь по коридору казался путешествием на другую планету. Егор шел, стараясь не шаркать тапочками, боясь нарушить священную тишину Обители. Он чувствовал себя грязным пятном на фоне этой стерильности, несмотря на чистую пижаму. Кабинет Бориса встретил их полумраком и запахом старой бумаги. Здесь не было лампы дневного света. На столе горел уютный зеленый абажур. – Садись, – Борис указал на приставной столик. Егор сел. Перед ним лежала стопка потрепанных журналов с логотипами советских лабораторий Х-18 и Х-16. И чистая, разлинованная амбарная книга. – Это архивы, – пояснил Борис, усаживаясь в свое кресло. – Данные о замерах пси-поля за последние десять лет. Их нужно систематизировать. Переписать в хронологическом порядке. Цифры, даты, примечания. Он подвинул к Егору чернильную ручку. – Просто пиши. Ровно. Красиво. Как ты умеешь. Егор взял ручку. Тяжесть инструмента в руке показалась ему странно успокаивающей. Это было знакомо. Это было из той жизни. Он открыл журнал. Страницы пахли плесенью. Он начал писать. "12.04.2009. Объект 18. Всплеск активности. Уровень 4..." Борис молчал. Он занимался своими делами, шуршал картами. Тишина в кабинете была другой. Не давящей, а... рабочей? Егор писал строчку за строчкой. Его плечи, поначалу поднятые к ушам от напряжения, начали опускаться. Дыхание выровнялось. Он был полезен. Он не просто кусок мяса, который жрет кашу. Он делает что-то, что имеет смысл. И это ощущение смысла было наркотиком. – У тебя хорошо получается, – голос Бориса прозвучал спустя час. Егор вздрогнул, клякса сорвалась с пера. – Ой... простите... я испортил... Он сжался, ожидая крика. Удара. Но Борис лишь тихо рассмеялся. – Это всего лишь бумага, Свидетель. Не трясись. Мужчина встал, подошел к небольшому шкафчику. Звякнуло стекло. – Ты помнишь свою жизнь до Зоны? – спросил он, стоя спиной к Егору. – Помню... Немного. – И что там было? – Учеба... Друзья. Клубы. Мама... – Суета, – Борис повернулся. В руках у него были две чашки чая. – Бессмысленная беготня муравьев. Ты учился, чтобы получить диплом, который никому не нужен. Ты ходил в клубы, чтобы оглушить себя шумом и забыть, что ты одинок. Ты жил в грязи, Свидетель. В моральной грязи. Он поставил чашку перед Егором. – А здесь – цель. Здесь чистота. Здесь мы ищем Истину, а не зарплату. Егор посмотрел на чай. Темный, ароматный. – Но вы убиваете людей... – тихо сказал он. Это была слабая попытка сопротивления. Последний бастион здравого смысла. – Мы убиваем тех, кто несет хаос, – жестко ответил Борис. – Садовник тоже обрезает сухие ветки. Разве садовник жесток? Нет. Он заботится о дереве. Он наклонился к Егору, упершись руками в столешницу. Его лицо оказалось совсем близко. Глаза смотрели внимательно, гипнотически. – Ты ведь чувствовал это там, в городе? Что ты лишний? Что все вокруг – фальшивка? Егор хотел сказать «нет». Но вспомнил свои депрессии. Свою скуку. Ощущение, что жизнь проходит мимо. – Иногда... – Всегда, – поправил Борис. – Ты искал место, где ты будешь настоящим. И ты нашел его. Просто путь был трудным. Он выпрямился. – Пей чай. Остынет. Егор сделал глоток. Бергамот. Сахар. Тепло. Слова Бориса падали в подготовленную почву. Егор был измотан, напуган и одинок. Ему хотелось верить, что в этом кошмаре есть смысл. Что он не жертва маньяка, а "избранный", проходящий испытание. Это было легче, чем признать, что он обречен. – Вы... вы не выпустите меня, да? – спросил он, глядя в чашку. – А ты хочешь уйти? – вопросом на вопрос ответил Борис. – Туда, где ты никому не нужен? Где тебя снова бросят в яму бандиты? – Нет... к бандитам не хочу. – Вот видишь. Ты сам понимаешь. Твой дом здесь. Пока ты не окрепнешь. Борис прошел за спину Егора. Парень напрягся. Инстинкт кричал об опасности. Рука Бориса легла ему на затылок. Тяжелая, сухая ладонь. Она не ударила. Она начала медленно гладить короткие, отросшие волосы Егора. Ритмично. Успокаивающе. – Ты хороший материал, Свидетель, – тихо произнес Борис. – Мягкий. Податливый. Из тебя можно вылепить что-то прекрасное. Если ты перестанешь сопротивляться резцу. Егор замер. Ему нужно было дернуться. Сбросить руку. Закричать. Но он сидел, оцепенев, чувствуя тепло чужой ладони на своей голове. И предательская слеза скатилась по щеке, капнув в чай. Ему было так одиноко, что даже это прикосновение – хозяйское, властное – казалось лаской. – Я... я буду писать, – прошептал он. – Я всё перепишу. – Пиши, – Борис убрал руку. – Работай. Труд очищает. И Егор снова взялся за ручку. Он писал цифры чужих смертей и замеров радиации, стараясь выводить их идеально ровно. Чтобы понравиться. Чтобы его похвалили. Чтобы эта рука снова коснулась его головы, даруя иллюзию защиты от пустоты. В этот вечер он не забаррикадировал дверь стулом.