Свинцовый груз

Обратный путь в шлюз Егор не запомнил. Сознание, спасаясь от перегрузки, включило режим "автопилота". Он просто переставлял ноги – тяжелые, налитые свинцом тумбы – следуя за спиной впереди идущего. Внутри шлема стоял густой, кислый запах рвоты: на обратном пути, когда они проходили мимо поля "Электр" и воздух вокруг начал трещать, желудок Егора всё-таки не выдержал. Он блевал, давясь желчью, не имея возможности вытереть рот, и теперь эта липкая субстанция засыхала на подбородке и внутренней стороне стекла. Когда гермодверь шлюза с шипением закрылась, отсекая серый морок Зоны, Егор просто рухнул на колени. Он не мог стоять. Ноги, сведенные судорогой, отказались держать вес тела и оборудования. – Встать, – голос Бориса звучал уже не в наушнике, а снаружи. Глухо, через пластик. – Не пачкай пол. Егор попытался подняться, скользя коленями по бетону, но сил не было. Тогда Борис подошел и начал его раздевать. Это не было актом помощи. Это была распаковка груза. Борис действовал быстро, брезгливо и жестко. Щелкнули замки шлема. Стеклянный шар был сорван с головы вместе с остатками достоинства. Свежий, прохладный воздух шлюза ударил в лицо, но Егор не мог насладиться им – он кашлял, сплевывая вязкую слюну. Затем – молния комбинезона. Резина с чмокающим звуком отделилась от тела. Егор выполз из оранжевой шкуры, как линяющая змея – мокрый, грязный, пахнущий испражнениями и страхом. Он стоял на бетоне в одном нательном белье, которое прилипло к коже серой, мокрой тряпкой. Его била крупная дрожь. Зубы выстукивали дробь, отдающуюся в висках. Борис стоял напротив. Он уже снял свой шлем и теперь брезгливо вытирал руки влажной салфеткой. Его лицо было спокойным, румяным от прогулки, глаза светились сытым довольством. – В душевую, – бросил он, кидая грязную салфетку в урну. – Отмойся. Скреби кожу до красноты. Чтобы ни молекулы Зоны не осталось. И приходи в лазарет. Лазарет встретил его тишиной и запахом спирта, который был настолько густым, что казался осязаемым. Это было царство хрома, стекла и холодной белизны. Вдоль стен стояли шкафы с инструментами, разложенными с маниакальной аккуратностью: скальпели, зажимы, шприцы блестели в свете бестеневой лампы, как зубы дракона. Егор сидел на краю высокой кушетки, обернутый в хрустящую простыню. Он был чист. Его волосы были мокрыми, кожа – розовой и горячей после кипятка, но внутри него всё еще сидел холод. Тот самый могильный холод свинца и гравитации, который не вымыть никаким мылом. Он баюкал правую руку. Там, где рукав скафандра задрался во время падения, кожа была содрана. Химический ожог от "Киселя" – едкого зеленого мха, которого он коснулся, когда Борис тащил его назад – выглядел скверно. Кожа вздулась пузырями, лопнула, обнажив мокрое, сукровичное мясо. Рана пульсировала, дергая нерв при каждом ударе сердца. Дверь открылась. Борис вошел бесшумно, переодетый в свежий медицинский халат поверх формы. Теперь он снова был Доктором. Спасителем. Он подошел к раковине, долго мыл руки, намыливая каждый палец с тщательностью хирурга перед операцией. Егор следил за его спиной, за уверенными движениями лопаток под тканью, и чувствовал странную смесь ужаса и надежды. Борис вытер руки, надел латексные перчатки. Щелк. Резина плотно обтянула длинные пальцы. – Показывай, – он подошел к кушетке и придвинул стул на колесиках. Егор послушно вытянул руку, стягивая простыню с плеча. Борис взял его за запястье. Его хватка была мягкой, почти нежной, но Егор знал, сколько силы скрыто в этих пальцах. – Глупость, – констатировал Борис, осматривая ожог. – Ты дергался. Если бы лежал смирно, костюм бы выдержал. Ты сам виноват, Свидетель. Недоверие к оболочке всегда карается. Он взял со столика ватный тампон, обильно смочил его темной жидкостью из склянки без этикетки. – Будет больно. Терпи. Боль – это плата за урок. Мужчина прижал тампон к открытому мясу. Егор зашипел, выгибаясь дугой. Боль была ослепительной, белой, пронзительной. Казалось, к руке приложили раскаленный утюг. Слёзы брызнули из глаз мгновенно. Он хотел вырвать руку, закричать, ударить, но Борис держал его запястье железной хваткой. – Тише... Тише... – голос Бориса стал низким, воркующим. Он не убирал вату. Наоборот, он слегка надавливал, втирая жгучий антисептик в рану. – Надо выжечь грязь. Надо убить инфекцию. Потерпи, маленький. Сейчас пройдет. Егор скулил, кусая губы до крови. Он смотрел в лицо своего мучителя, ища там садистское удовольствие, но видел лишь сосредоточенную заботу. Борис дул на рану, остужая ожог своим дыханием. Это сочетание – причинение боли и попытка её облегчить – ломало психику эффективнее, чем пытки. Наконец Борис убрал тампон. Боль начала стихать, сменяясь тупым, горячим нытьем. Он взял тюбик с мазью. Выдавил прозрачный гель на палец. Теперь его прикосновения изменились радикально. Прохладный гель коснулся обожженной кожи, принося мгновенное облегчение. Пальцы в перчатке скользили мягко, ласково, втирая спасительную прохладу. Борис массировал не только края раны, но и напряженные мышцы предплечья, поднимаясь выше, к плечу, к шее. Это было наслаждение. После часов ужаса, после спазма страха и жгучей боли, эти мягкие, уверенные прикосновения казались божественными. Тело Егора, изголодавшееся по тактильности, предало его. Мышцы расслабились. Дыхание выровнялось. Он подался навстречу руке, как побитая собака, которую вдруг решили погладить. Борис начал бинтовать руку. Ловко, профессионально, накладывая виток за витком. Белая марля скрывала уродство раны, превращая её в аккуратный медицинский кокон. – Вот так, – шептал Борис, завязывая узел. – Заживет. Будет шрам, но шрамы украшают мужчину. Это твой первый знак отличия. Печать Зоны. Он закончил работу. Но не отошел. Он снял перчатки, бросил их в лоток и положил теплую, сухую ладонь на здоровую щеку Егора. Большой палец прошелся по скуле, задел родинку. Егор замер. Он смотрел в водянистые глаза Бориса и чувствовал, как внутри поднимается теплая, липкая волна благодарности. Этот человек только что тащил его на убой. Этот человек заставил его лезть в кислоту. Но сейчас... сейчас он убрал боль. Он позаботился. – Спасибо... – слово вырвалось само. Тихий, сломленный шепот. Борис улыбнулся. Это была не хищная ухмылка, а мягкая, поощряющая улыбка учителя, чей ученик наконец-то решил сложную задачу. – За что спасибо, Свидетель? – спросил он вкрадчиво. – За то, что... не болит. Что помогли. Дядя Боря... – язык сам нашел это детское, забытое обращение, ища защиты в фигуре взрослого. Борис наклонился и поцеловал его в макушку. Сухими губами коснулся влажных волос. – Я же говорил, – прошептал он. – Я берегу свое. Ты теперь мой, Свидетель. Егор закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке, коснувшись руки Бориса. Он чувствовал себя ничтожным, слабым и бесконечно зависимым. Он ненавидел себя за это "спасибо", но еще больше он боялся, что Борис сейчас уберет руку и уйдет, оставив его одного в холодной белой комнате. Ловушка захлопнулась. Жертва полюбила руку, держащую нож.