Свинцовый груз

Ночь в Обители не наступала – она назначалась. Где-то в недрах вентиляционных шахт менялся ритм гудения, становясь глуше, ниже, вибрация пола уходила в пятки, а проклятая лампа дневного света за матовым плафоном мигала и гасла, погружая камеру в плотный, чернильный кисель. Сон был опасен: в забытьи возвращался гравитационный гул "Трамплина" и фантомное ощущение, будто тело растягивают, как мокрую глину. Егор лежал на спине, уставившись в невидимый потолок. Правое предплечье, забинтованное до локтя, покоилось на груди, как драгоценный, хрупкий предмет. Под марлей пульсировало. Там, в глубине мяса, шла война лейкоцитов с химическим ожогом, и эта тупая, горячая боль оставалась единственным доказательством того, что он всё еще существует. Пальцы здоровой кисти жили своей жизнью. Они осторожно гладили бинт, повторяя те самые движения, которые делал Борис. Егор воспроизводил прикосновения Хозяина, пытаясь вызвать то же позорное чувство защищенности. Это было жалко. Это было стыдно. Но в темноте, где никто не видел, он мог позволить себе слабость. Маленький, больной зверек в теплой норе, знающий, что за стеной дремлет Большой Зверь, который умеет убивать, но сегодня решил пожалеть добычу. Утро началось с сухим лязгом ригелей. Пленник сел на койке еще до того, как створка открылась. Рефлекс сработал быстрее мысли. Он одернул сбившуюся пижаму, пригладил нечесаные вихры. Он ждал. Не завтрака. Не воды. Он ждал Его. Борис вошел, удерживая привычную ношу. На нем не было брони, только мягкий флисовый джемпер и брюки. Посетитель выглядел пугающе домашним, расслабленным, пахнущим мятной зубной пастой и свежемолотым кофе. Этот аромат ударил в ноздри, вызывая болезненное слюноотделение. Запах нормальной жизни, которой здесь не было места. – Как рука? – спросил Борис, водружая поднос на тумбочку. – Ноет... – честно выдохнул Егор. – Отлично. Заживление – процесс активный. Ткани перестраиваются. Мужчина пододвинул стул и опустился напротив. На металлической поверхности подноса дымилась глубокая тарелка. Манная каша – белая, густая субстанция. Сверху таял желтый остров сливочного масла, растекаясь золотистыми прожилками. Рядом темнел крепкий сладкий чай. Егор потянулся левой ладонью к прибору. Вышло неуклюже – он был правшой, но ведущая конечность вышла из строя. – Оставь, – мягко, но непреклонно скомандовал Борис. Парень замер. – Что? – Расплескаешь. Координация нарушена после вчерашнего стресса. Испачкаешь пижаму, Свидетель. А я ненавижу пятна. Борис перехватил ложку сам. Зачерпнул кашу – тяжелую, маслянистую массу. Подул, остужая. – Открой рот. Егор смотрел на него, не моргая. Внутри вспыхнула искра протеста. Ему двадцать два. Он взрослый мужик. Кормление с ложечки? Это деградация. Превращение в беспомощного младенца. – Я сам могу... – пробормотал он, отводя взгляд к стене. – Рот, – повторил Борис. В голосе не прибавилось металла, тембр остался бархатным, но давление усилилось, став похожим на бетонную плиту. – Не капризничай. У тебя травма. Позволь о тебе позаботиться. Разве это так сложно – принять помощь? Холодная сталь коснулась нижней губы. Сладкий, молочный пар щекотал ноздри. Желудок скрутило спазмом. Воля дала трещину. Челюсти разжались. Борис ввел ложку аккуратно, не задев эмаль зубов. Манка была сварена идеально – без комков, приторная, обволакивающая. Она мягко провалилась в пустую утробу горячим комом удовольствия. – Вот так, – похвалил кормилец. – Умница. Жуй. Глотай. Он зачерпнул снова. И еще. Процесс стал ритмичным, гипнотическим. Металл – губы – глоток. Егор сидел, положив ладони на колени, и просто принимал пищу. Ему не нужно было напрягаться. Не нужно было держать вес ложки. Не нужно было принимать решений. За него всё делал Другой. С каждой порцией Егор чувствовал, как он уменьшается в размерах. Как исчезает сталкер, ходивший в рейды, куривший дешевый табак и мечтавший о хабаре. Оставалась лишь глотка, которую насыщают. Послушный организм. Это было сладкое, липкое падение в инфантильность. Ответственность испарялась. Если кормят – значит, нужен. Значит, не убьют. Когда дно тарелки обнажилось, Борис извлек из кармана бумажную салфетку. Наклонившись, он промокнул уголок рта подопечного. Жест интимный, властный. Егор не отстранился. Напротив – подался навстречу, подставляя лицо под эту грубую ласку. – Ты бледный, – заметил Борис, вглядываясь в радужку глаз. – У тебя гипогликемия. Нужна глюкоза. Рука мужчины скользнула в другой карман. Егор ожидал увидеть блистер с таблетками или ампулу. Но на раскрытой ладони белел кубик рафинада. Обычный, пористый сахар. Лакомство для лошади. – Возьми. Парень протянул здоровую руку. – Нет, – пальцы Бориса сжались в кулак, пряча награду. – Не касайся. Ладонь снова раскрылась, удерживая белый куб на подушечках пальцев. – Ртом. Возьми аккуратно. Кровь прилила к щекам Егора, уши обожгло жаром стыда. Это было уже не кормление больного. Это была дрессировка. – Ну же, – поторопил голос. – Хочешь сладкого? Егор подался корпусом вперед. Медленно, преодолевая чудовищное сопротивление остатков гордости. Лицо приблизилось к чужой руке. Он ощутил запах кожи – сухой, табачный, с нотками старого одеколона. Губы коснулись шершавой грани рафинада. Зубы клацнули, прихватывая кубик. Мягкая плоть рта случайно мазнула по фалангам пальцев Бориса. Тот не отдернул руку. Позволил этому контакту продлиться на секунду дольше необходимого. Егор отстранился, спрятав добычу за щекой. Сахар начал таять, растекаясь по языку приторным сиропом. – Хороший мальчик, – тихо произнес Борис. В его водянистых глазах плавали льдинки удовлетворения. – Послушный. Он поднялся, подхватил посуду. – Сиди тихо. Руку не тревожь. Вечером вернусь, проверим перевязку. Может быть, почитаешь мне вслух. У тебя приятный тембр, когда ты не скулишь. Створка захлопнулась. Узник остался один. Он сидел, вцепившись в край матраса, и рассасывал сахар. Ему было вкусно. И тошно. Разум понимал, что только что была перейдена черта, за которой личность стирается, уступая место питомцу. Но приторный вкус во рту заглушал голос рассудка. Егор лег на подушку, свернувшись эмбрионом вокруг больной конечности, и смежил веки. Он ждал вечера. Он хотел читать вслух. Он хотел снова получить свой кусок сахара.