Свинцовый груз

Вечер следующего дня в кабинете Настоятеля не наступил – он просочился сквозь стены. Обычная стерильная белизна Обители здесь отступала, сменяясь густым, бархатным сумраком. Зеленый абажур настольной лампы был погашен. Единственным источником света служил электрический камин, встроенный в стену: искусственные языки пламени лизали керамические дрова, отбрасывая на полированный паркет длинные, пляшущие тени. Воздух здесь был другим. Он не пах хлоркой или озоном. Он был тяжелым, сладким, перенасыщенным ароматами, которым не место в радиоактивном могильнике. Пахло старым воском, дорогим трубочным табаком и чем-то неуловимо приторным – словно в вазе на столе гнили экзотические цветы. Егор замер у порога. Его босые ноги в казенных тапках утонули в ворсе ковра. Пижама – застиранная, серая байка – казалась здесь грязной ветошью, оскорблением этого роскошного интерьера. Борис не сидел за столом. Он расположился в глубоком кожаном кресле у камина, вытянув ноги. На нем не было ни камуфляжа, ни медицинского халата. Хозяин был одет в домашнее: темные брюки и шелковый халат глубокого винного цвета. Ткань струилась по его плечам, ловя отблески псевдо-огня, напоминая шкуру сытого, отдыхающего питона. – Ты опоздал на минуту, – заметил Борис, не поворачивая головы. Он вращал в руке пузатый бокал, наблюдая, как темная жидкость омывает стенки. – Пунктуальность – это вежливость королей, Свидетель. И обязанность подданных. – Я... я ждал, пока охрана откроет, – голос Егора прозвучал сипло, жалко. Он сглотнул, чувствуя, как кадык дергается под тонкой кожей. – Не оправдывайся. Оправдания скучны. Подойди. Егор сделал шаг. Потом еще один. Он двигался как сомнамбула, ведомый невидимой нитью. В полумраке лицо Бориса казалось моложе. Тени скрадывали морщины, но заостряли черты, превращая его профиль в хищную маску римского патриция. На низком столике рядом с креслом стояла початая бутылка без этикетки. Стекло было темным, покрытым вековой пылью подвалов. Рядом ждал второй бокал – пустой и чистый до хрустального звона. – Сядь, – Борис лениво указал рукой на диван, стоящий перпендикулярно креслу. Егор замешкался. Обычно его место было на полу, на ковре. – На диван, – повторил мужчина, и в его голосе звякнул металл. – Сегодня мы не работаем. Сегодня мы беседуем. Егор опустился на самый край кожаной подушки. Кожа скрипнула под его весом. Он сидел прямой, напряженный, как струна, готовая лопнуть. Руки, спрятанные между колен, дрожали. Борис наклонился и наполнил второй бокал. Вино лилось густо, тяжело, цветом напоминая венозную кровь. – Пей. Это "Черный доктор". Крымское. Из тех времен, когда солнце еще было ласковым. Егор принял бокал двумя руками, боясь уронить. Стекло было теплым. – Я не пью... – прошептал он. – Ты делаешь то, что я говорю. Пей. Это лекарство. Оно разгоняет кровь и снимает зажимы. Ты слишком зажат, мальчик. Ты вибрируешь от страха, а мне нужна тишина. Егор поднес край к губам. Резкий, терпкий аромат ударил в нос – виноград, спирт, дубовая бочка. Он сделал глоток. Жидкость обожгла гортань, прокатилась по пищеводу горячим шаром и упала в пустой желудок. Голова закружилась почти мгновенно. Тепло разлилось по венам, делая конечности ватными. Борис наблюдал. Его взгляд, обычно водянистый и холодный, сейчас потемнел. Зрачки расширились, поглотив радужку. Он смотрел на то, как Егор глотает, как двигается его горло. Это был взгляд не на собеседника. Это был взгляд на еду. – Вкусно? – спросил он тихо. – Терпко... – Жизнь вообще терпкая штука, Свидетель. Особенно здесь. Борис отставил свой бокал. Он подался вперед, сокращая дистанцию. Шелк халата зашуршал. Его рука – тяжелая, сухая, горячая – легла на колено Егора. Егор вздрогнул, пролив каплю вина на пижамные штаны. Темное пятно мгновенно расплылось на серой ткани. – Простите... я... – Тссс. – Палец Бориса коснулся его губ, запечатывая извинения. – Не суетись. Рука на колене не исчезла. Она начала движение. Медленное, хозяйское поглаживание. Вверх – к бедру. Вниз – к чашечке. Борис прощупывал мышцу через байку, словно проверял качество мрамора. – Ты исхудал, – задумчиво произнес он. – Кость да кожа. Но в этом есть своя эстетика. Готическая. Тонкие запястья, острые ключицы... Ты похож на мученика с иконы, Свидетель. На святого Себастьяна, ждущего своих стрел. Егор сидел, не смея дышать. Его мозг, оглушенный вином и страхом, бился в черепной коробке панической птицей. "Убери руку. Скинь её. Встань и уйди". Но тело не слушалось. Тело помнило, что эта рука давала еду. Что эта рука накладывала бинты. Что этот человек – единственный гарант его выживания. Ладонь Бориса скользнула выше. На внутреннюю поверхность бедра. Это было уже не по-отечески. Это было вторжение. – Я берегу тебя, – шептал Борис, и его голос, низкий и обволакивающий, затекал в уши как сладкий яд. – Я вытащил тебя из грязи. Я отмыл тебя. Я дал тебе дом. Разве я не заслужил немного тепла в ответ? – Я... я всё делаю, – лепетал Егор, вжимаясь спиной в спинку дивана, пытаясь отодвинуться от этой руки, которая жгла сквозь штаны. – Я пишу... я читаю... – Этого мало, – Борис пересел. Теперь он был на диване, рядом. Вплотную. Бедро к бедру. Жар его тела пробивал слои одежды. – Душа – это хорошо. Но мы живые люди, Свидетель. У нас есть плоть. И плоть требует покорности. Он забрал бокал из ослабевших пальцев Егора и поставил его на пол. Звон стекла потонул в ворсе ковра. – Посмотри на меня. Егор поднял глаза. Лицо Бориса было совсем близко. Он видел поры на его коже, седые волоски в бороде, влажный блеск нижней губы. – Ты боишься? – спросил Борис, и его рука сжала бедро Егора почти до синяка. – Да... – Это хорошо. Страх обостряет чувства. Страх делает тебя живым. Борис наклонился к его шее. Егор почувствовал горячее, влажное дыхание на своей коже. Нос мужчины скользнул по линии челюсти, втянул запах. – Ты пахнешь мылом, – пробормотал он. – Дешевым, казенным мылом. Но под ним... под ним запах молокa и страха. Самый лучший запах. Егор зажмурился. Слезы, горячие и беспомощные, покатились из-под ресниц. Он понял. Игры закончились. Санаторий закрылся. Перед ним сидел не доктор, не наставник, не спаситель. Перед ним сидел хозяин, который пришел забрать долг. – Пожалуйста... – выдохнул он, и это слово прозвучало как писк раздавленной мыши. – Дядя Боря... не надо... Борис отстранился на сантиметр. Улыбнулся. – "Дядя Боря", – повторил он с наслаждением. – Как мило. Как по-домашнему. Но дядя Боря хочет поиграть. А хорошим племянникам нельзя отказывать старшим. Он резко, одним движением, развязал пояс своего халата. Шелк распахнулся. – Ложись, – приказ был тихим, но он обладал весом могильной плиты. – На спину. И не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты принимаешь свою судьбу. Егор замер. Секунда тишины растянулась в вечность. Он мог бы ударить. Мог бы вцепиться в глотку. Но он был сломлен задолго до этого вечера. Его сломали манной кашей, бинтами и ласковыми словами. Он медленно, судорожно вздохнул. И лег на спину. Паук приступил к трапезе.