Свинцовый груз

Вечер в кабинете Бориса пах не лекарствами и не страхом, а старой кожей, дорогим коньяком и пылью книжных страниц. Здесь царил полумрак. Зеленый абажур настольной лампы выхватывал из темноты круг света: полированную поверхность стола, стопку папок и дрожащие руки Егора. Он читал уже второй час. Голос сел, превратившись в сухой, царапающий шепот. Горло саднило, язык ворочался во рту неповоротливым, ватным обрубком. Но остановиться было нельзя. Команды "вольно" не поступало. – "...субъективное восприятие ноосферы коррелирует с индексом пси-излучения..." – читал Егор, с трудом разбирая убористый, бисерный почерк в старом отчете. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в черных муравьев. – "...объект испытывает слуховые галлюцинации, переходящие в..." – Стоп, – голос Бориса прозвучал из глубины кресла, стоящего в тени. Егор умолк на полуслове, как выключенное радио. Сердце пропустило удар. Ошибся? Не так произнес? Послышался звон стекла о стекло. Борис налил себе еще коньяка. Жидкость плеснула тяжело, маслянисто. – Ты читаешь, как автомат, – сказал Борис после паузы. Не раздражённо, не строго – с той особой, ленивой интонацией человека, которому не нужно повышать голос, чтобы его услышали. – Механически. Буква за буквой. Он чуть наклонил голову, прислушиваясь не к тексту, а к самому Егору. – Ты даже не пытаешься понять, что произносишь, Свидетель. А это ведь не отчёт о пылесосе и не инструкция к стиральной машине. Борис подался вперёд, и его лицо медленно вплыло в круг зелёного света настольной лампы. Глаза были слегка замутнены алкоголем, но взгляд оставался цепким, внимательным. Он выглядел расслабленным – слишком расслабленным для человека, держащего в руках чужую жизнь. – Это откровение, – продолжил он мягко. – Хроника того, как человек впервые слышит голос Бога и не сходит с ума сразу. Начни абзац сначала. И не спеши. Я хочу слышать, как у тебя дрожит голос. Егор сглотнул. Гортань была сухой, словно обсыпанной мелким песком. – Я… – он замялся, потом тихо добавил: – Я пить хочу. Борис посмотрел на него с искренним, почти научным интересом. Так смотрят на предмет, который внезапно проявил неожиданное свойство. – Пить? Он усмехнулся, медленно покачивая бокал. Янтарная жидкость тяжело ползла по стеклу, оставляя жирные следы. – Жажда — это полезное состояние, Свидетель. Она обостряет восприятие. Делает человека внимательным. Послушным. Борис отставил бокал, не сводя с Егора взгляда. – Читай. Если текст будет звучать правильно – ты получишь воду. Он откинулся в кресле. – Если нет… значит, тебе пока рано пить. Егор опустил глаза в текст. Унижение обожгло щеки, но он привычно проглотил его, запихнув поглубже, туда, где уже лежали его гордость и воля. – "...объект испытывает слуховые галлюцинации..." – начал он снова, стараясь придавать голосу нужные модуляции, как актер на прослушивании. Парень старался понравиться. Он торговал своим голосом за стакан воды. Борис слушал, прикрыв веки. Его пальцы отбивали ритм на подлокотнике кресла. Вдруг ритм сбился. – Подойди, – тихо сказал он. Егор отложил папку. Встал. Ноги затекли от долгого сидения на жестком стуле. Он подошел к креслу, остановившись в двух шагах. В своей обвисшей пижаме, с забинтованной рукой, он чувствовал себя жалким пугалом перед этим холеным, пахнущим парфюмом мужчиной. – Ближе, – приказал Борис. Егор сделал шаг. Его бедро коснулось колена сидящего. Борис протянул руку и взял его за край пижамной куртки. Потянул на себя. Ткань натянулась. – Какая дрянная тряпка, – пробормотал он, перебирая байку пальцами. – Скрывает контуры. Обезличивает. Он поднял взгляд на Егора. Снизу вверх. В этом взгляде не было сексуального желания в привычном смысле. Там было желание владеть. Желание ребенка, который рассматривает нового солдатика. – Сядь, – кивок на пол. На пушистый, дорогой ковер у ног кресла. Егор замер. – На пол? – А ты видишь здесь второй трон? – бровь Бориса изогнулась. – Сядь. К ногам. Так уютнее. Так правильнее. Егор медленно опустился на колени, потом сел на пятки. Ковер был мягким, ворс щекотал босые ступни. С этой точки кабинет казался огромным, а Борис – гигантом, нависающим над ним скалой. – Вот так, – удовлетворенно выдохнул мужчина. – Хороший ракурс. Он протянул руку и положил её на голову Егора. Тяжелая, теплая ладонь накрыла макушку. Пальцы зарылись в отросшие, чистые волосы. – Читай отсюда, – Борис сунул ему папку прямо в руки, не убирая ладони с головы. Егор раскрыл отчет. Буквы расплывались еще сильнее. Ему было неудобно, шея затекла, приходилось задирать голову, чтобы свет лампы падал на страницы. Но он начал читать. – "...стадия деградации личности характеризуется полной потерей критического мышления..." Борис начал гладить его. Медленно, ритмично. От затылка к шее. Большой палец массировал ямку у основания черепа. Это было приятно. Это было чудовищно унизительно – сидеть у ног мужчины, как верный пес, и читать вслух, пока тебя чешут за ушком. Но тело, изголодавшееся по тактильности, снова предало разум. Плечи Егора опустились. Напряжение ушло. Он подсознательно подавался навстречу руке, ловя каждое движение. – Тише... – шепнул Борис, когда голос Егора дрогнул на сложном термине. – Не спеши. Наслаждайся звуком. У тебя красивый тембр, Свидетель. Покорный. Рука скользнула ниже. На шею. Пальцы слегка сжались на горле. Не душили, нет. Просто обозначили присутствие. Обозначили власть. "Я держу твою жизнь в руке. Прямо сейчас". Егор запнулся, но продолжил читать, чувствуя, как пульсирует сонная артерия под чужим пальцем. – Достаточно, – прервал Борис через вечность. Он убрал руку с шеи, но не отпустил совсем. Он взял со стола свой бокал с недопитым коньяком. – Ты заслужил, – сказал он. Егор потянулся за бокалом руками. – Тц-тц-тц, – цокнул языком Борис, отводя руку. – Мы же договаривались. Руки заняты папкой. Пей так. Он поднес бокал к губам Егора. Запах спирта ударил в нос. Егор наклонился и сделал глоток. Жгучая жидкость обожгла пересохшее горло, заставила закашляться. Коньяк потек по подбородку, капая на пижаму. Борис рассмеялся. Тихо, ласково. – Не умеешь пить благородные напитки. Весь облился. Грязнуля. Он провел пальцем по мокрой губе Егора, собирая каплю, и – о ужас – слизнул её со своего пальца. – Иди спать, – сказал он, теряя интерес, как ребенок, наигравшийся с куклой. – Завтра сложный день. Я придумал тебе новое занятие. Тебе понравится. Егор попытался встать. Ноги затекли, он едва не упал, опираясь рукой о кресло Бориса. – Простите... – прошептал он. – Иди, – Борис уже отвернулся к бумагам. – И дверь запри. Я не люблю сквозняков. Егор вышел в коридор. Его шатало. Во рту стоял вкус дорогого алкоголя и собственного позора. Он шел по ковру и понимал: он больше не хочет бежать. Он хочет, чтобы завтра наступило быстрее. Чтобы снова сесть на этот ковер. Чтобы эта рука снова легла ему на затылок.